Для тех, кому интересен славный город Киев

Довоенный Киев. Детство

Глава 3. Детство. Довоенный Киев. Годы 1933-1941

Я всегда был уверен, что родился на Никольско-Ботанической улице и поэтому никогда не уточнял этот вопрос у родителей. Но, судя по моему «Свидетельству о рождении», зарегистрированному в Жовтневом районном ЗАГС`e, родился я в том доме, который был пожалован моему дедушке руководством завода «Гретер и Криванек», то есть, на теперешней Индустриальной улице. Кстати, как она раньше называлась, мне узнать не удалось, да я особенно и не старался. Интересно, что письма, в основном поздравительного характера, которые дедушка получал на этот дом и которые чудом сохранились, имели очень лаконичный адрес: «Въ городъ Киевъ, Машино-заводъ «Гретеръ и Криванекъ», г-ну Александру Павлисъ».

Теперь о моей ложной уверенности по поводу места рождения. Дело в том, что завод «Большевик» к началу 30-х годов был коренным образом реконструирован и перепрофилирован на выпуск оборудования для химической и резиноперерабатывающей промышленности. В связи с этим возникла проблема подготовки кадров, и руководство завода «Большевик» приняло решение строить профтехучилище. При этом строить решили возле завода, а именно, на том месте, где стоял наш, то есть, дедушкин, дом. Возникла необходимость нашего переселения. Это был 1933-й год. Не знаю, может, дедушке за дом полагалась какая-то страховка, или развивающийся завод решил выплатить ему какую-то компенсацию, но факт остается фактом – дедушка купил по случаю тот дом на Никольско-Ботанической улице, который подробнейшим образом описан мною в первой главе. Дом продала находившаяся в крайне бедственном положении одинокая дочь скончавшегося за границей профессора Бельговского, которой необходимы были деньги, чтобы уехать в Ленинград к родственникам.

Отец и мама

 

Итак, в новый дом переехали мой дедушка с бабушкой, папа с мамой, тетя Ира, прабабушка и я, годовалое дитя, которое назвали Аликом, а полное имя по настоянию отца мне почему-то дали – Альбин. Поскольку все взрослые работали, а бабушка была занята по хозяйству, то все заботы обо мне, младенце, взяла на себя прабабушка. Но в 1934 году на 72-ом году жизни прабабушка Мария Матвеевна умерла, ее похоронили в Киеве на Байковом кладбище. И к бабушкиным немалым хлопотам по хозяйству прибавилась неблагодарная роль воспитательницы двухлетнего карапуза, то бишь, меня.

Говорили, что в раннем детстве я перенес все болезни, какие присущи этому возрасту: скарлатину, корь, свинку, воспаление среднего уха, не говоря уже про ангину и простуду. Возможно, из-за этого, а может быть, из-за того, что был я единственным ребенком, но своими капризами бабушку я, конечно, донимал на полную катушку. Бабушке, естественно, приходилось ходить в магазин за кое-какими продуктами, так как все взрослые были на работе. Как правило, мы пользовались продуктовыми магазинами, расположенными на углу улиц Тарасовской и Саксаганского и на углу улиц Паньковской и Саксаганского. Бабушке было уже за пятьдесят, барахлило сердце, поэтому идти туда с горки ей не составляло труда, а вот идти обратно по крутой Тарасовской или Паньковской ей было ох как нелегко. Оставлять меня одного в доме она не могла, поэтому брала за руку и уговаривала пойти вместе с ней. Начинались длительные переговоры, мною выставлялись условия; потом, уже на обратном пути мне приходило в голову, что эти условия были слишком легкими, и я заставлял бабушку с полпути возвращаться в магазин, чтобы купить мне какие-то конфеты или мороженое.

Или еще пример моего славного характера. Помню, уже в возрасте 4-5 лет я мог проснуться среди ночи и закатить без всякой причины ужасный рев часа на два. При этом мне нравилось, что все не спят, суетятся вокруг меня и допытываются, что у меня болит. Жильцы, слушая все это безобразие через стенку, возмущались. Добившись всеобщей побудки, я, спустя какое-то время, удовлетворенный произведенным бедламом, мирно засыпал. Ужасные бывают дети, не правда ли?
Году этак в 1937-м или 38-м районное начальство решило, что у дедушки большие земельные излишки и отобрало у нас половину сада со всеми фруктовыми деревьями. На этом месте спланировали прогулочную площадку для вновь созданного детского сада. Чтоб как-то скомпенсировать потерю, да и облегчить бабушке жизнь, родители решили, что меня надо приучать к коллективу и отдали в этот детский сад, благо, водить меня никуда не надо было – только просунуть через отодвинутую доску в заборе. Сохранилась фотография, на которой снята вся группа с воспитательницей, и я там демонстрирую свою ненавистную челку, торчащую из-под бескозырки. Чёлку мне упорно навязывали родители, а я уже хотел причёску с боковым пробором.

В детский сад я походил месяца два и закатил скандал, мол, меня там обижают, хочу быть дома с бабушкой. Но бабушке было нелегко с моими подвигами, и тогда родители пошли на материальные затраты. В то время было очень модно отдавать детей так называемым фрейбеличкам, образованным женщинам бальзаковского возраста, которые располагали достаточной жилой площадью, чтобы не только гулять с детьми в парке, но и создавать им условия для игр в домашних условиях, разучивать с ними стишки, песни, давать начальные знания арифметики и письма. Обычно группа состояла не более, чем из пяти-семи мальчиков и девочек одинакового дошкольного возраста. Дома мне в специальную сумочку укладывали еду, и фрейбеличка собирала нас по утрам, а вечером разводила по домам. Помню, что и там я не всегда вел себя прилично, проявляя уже в этом возрасте большую склонность к юмору.

Жила моя фрейбеличка где-то в начале улицы Кузнечной (впоследствии переименованной на ул. Горького) и гулять нас водила в Николаевский парк (впоследствии переименованный в парк им. Т.Г.Шевченко). Кстати, я тогда был невольным свидетелем всего процесса сооружения памятника Тарасу Шевченко. Памятник был очень торжественно открыт в марте 1939 года к 125-летию со дня рождения поэта. Одновременно с открытием памятника Т.Г.Шевченко его имя было торжественно присвоено Киевскому государственному университету.

Кстати, в конце 30-х годов в Киеве начался прямо-таки какой-то строительный бум. Первого мая 1939 года я с мамой ходил смотреть на торжественное открытие Центрального универсального магазина, который был построен на углу ул. Ленина и Крещатика. А на Красноармейскую улицу мы с дедушкой ходили смотреть на гигантскую стройку Центрального Республиканского стадиона, который должны были сдать в воскресенье, 22 июня 1941 года. Однако дата эта оказалась роковой – началась война. (Стадион был сдан только после войны, и, очевидно, из принципа именно 22 июня, хотя и 1946 года).

Стройка развернулась и на нашей улице, на углу улиц Никольско-Ботанической и Толстого. Строили огромную серую шестиэтажную домину, занявшую целый квартал между улицей Л.Толстого, Никольско-Ботанической и Паньковской улицами. Это был жилой дом в стиле архитектуры 30-х годов, строили его года три и сдали перед самым началом войны. В народе почему-то этот дом тогда прозвали «Коммунист». В доме этом открыли продовольственный магазин, который запомнился мне тем, что сразу после войны его полки и витрины были заполнены крабовыми консервами «Снатка». Консервы эти были в свободной продаже, продавались без карточек, но их никто не брал. То, что это деликатес, до нас дошло только спустя десятилетия.

Большой радостью для меня в те предвоенные годы были походы в гости к нашим родственникам. Особенно я любил, когда мы навещали семью дедушкиного брата Франца Францевича. Мы почти всей семьёй выходили из дому, оставляя на хозяйстве или моего отца или бабушку. Садились на остановке на улице Саксаганского на трамвай 23-го маршрута и ехали до завода «Большевик». Там выходили и дальше уже шли пешком по так называемым тогда Дачным улицам и пересекающим их Дачным линиям. (Весь этот красивейший садовый район впоследствии был безжалостно поглощен индустриальным монстром – расширившимся в очередной раз почти в центре города заводом «Большевик».) Уже не помню, но, по-моему, наши визиты должны были быть сюрпризами, так как телефонов ни у кого из наших родственников не было. Но встречали нас всегда с искренней радостью.

Старший брат дедушки рано овдовел и жил со своими детьми. Мне он запомнился чёрными, пышными, закрученными кверху усами. Они уединялись с дедушкой и долго обсуждали политические события в стране и в мире, при этом дедушка Франц высказывал весьма резкие отрицательные суждения, подкрепляя каждое заключение выражением, вроде: «Все они – один только сброд!»

Старшая дочь Франца Францевича Анна Францевна, или тетя Аня, как я ее называл, сверстница моей мамы, к этому времени была замужней женщиной Муж ее, Федор Федорович, единственный русский в этой семье, худо-бедно, но уже мог высказать кое-какие мысли на ломаном чешском языке. Это был очень красивый мужчина, внешность которого весьма контрастировала с внешностью тети Ани, далеко не красавицы. Работал он инженером на заводе «Большевик». Обычно он выходил встретить гостей, здоровался и исчезал в своей комнате, чтобы снова появиться ненадолго за столом с угощением. Каждый раз, когда я из любопытства заглядывал в его комнату, я заставал его углубленным в чтение.

А уж читать в этой семье было что! У них была прекрасная библиотека дореволюционных журналов, старых подписных изданий в красивых переплетах, огромные тома в кожаных переплетах научно-популярного содержания, большая подборка книг на чешском языке, включая детскую литературу с замечательными цветными иллюстрациями. У нас в семье все любили читать художественную литературу, может быть, только за исключением отца и дедушки, которые больше интересовались газетами. Поэтому уходили мы из гостей всегда с набором книг, которые возвращали по прочтении при очередном посещении.

Младшая сестра тети Ани, тетя Вера, была щупленькой, болезненной женщиной, как-то язык не поворачивается назвать её старой девой, но, тем не менее, это было именно так. Она отличалась какой-то особенной добротой и внимательностью к каждому, готова была помочь в каждой мелочи. Поскольку в доме были только две взрослые женщины, а тетя Аня работала, то тетя Вера вела в доме всё хозяйство. Дом у них был одноэтажный, добротный, кирпичный, из шести комнат и кухни, с двумя сараями, летней кухней и огромным богатейшим садом.

Еще одним членом семьи был сын Франца Францевича – Георгий Францевич. Это был очень скромный, хорошо образованный человек, ещё о таких говорят «умница». Он окончил Киевский политехнический институт и работал на заводе «Большевик» инженером по холодильным установкам. Скажу загодя, что из-за своей скромности он почти до самой старости оставался холостяком.

Но для меня самым главным членом этой семьи была Милочка – дочь тети Ани и дяди Феди, моя сверстница. У нее были хорошие подруги, у неё было множество всевозможных настольных игр, куклы с переодеваниями, при этом тетя Аня всегда принимала в этих играх деятельное участие в качестве организатора. Вечером до ворот нас провожала вся семья, а тетя Аня и тетя Вера с Милой – ещё пару кварталов до трамвая.

Не такими интересными, но тоже желанными были для меня походы в гости к дедушке Володе, папиному отцу. Путь к дому дедушки почти не отличался от пути к дому, где жила моя троюродная сестра Мила. Нужно было только пройти чуть дальше до конца квартала и повернуть направо на 4-ую Дачную линию. Здесь в доме под №14 жил дедушка, который к этому времени овдовел и успел снова жениться. На этот раз его женой стала полная русская женщина, звали её Мария Ивановна. Чувствовалось, что в этом доме всем заправляет она. Работала она директором Жовтневой бани, расположенной по Брест-Литовскому проспекту напротив киностудии им. Довженко. (В наше время здание бани подверглось серьезной реконструкции, но не с целью расширения бытовых услуг для населения: здание полностью оккупировал акционерный банк.)

Я на всю жизнь запомнил экскурсию в эту баню, которую мне устроила Мария Ивановна. Очевидно, обуреваемая желанием продемонстрировать своему 5-тилетнему внуку все свое немалое хозяйство, она провела меня не только по административной части здания, но почему-то завела меня в женское отделение, предоставив мне впервые в жизни лицезреть множество абсолютно голых женщин, повергнув меня этим в ужасное смущение.

Дом, в котором жила семья дедушки Володи, был кирпичным, одноэтажным, с высоким забором и железными воротами. Подойдя к воротам, мы звонили в электрический звонок. Спустя некоторое время раздавались шаги хозяина, открывалась калитка, следовали приветствия, поцелуи с невесткой, то есть, моей мамой, обычные в таких случаях расспросы о здоровье. Со двора дом имел трое дверей, которые вели в три разные отдельные квартиры. В первой квартире жил дедушка с Марией Ивановной. Во второй – его дочь, папина сестра, Мария Владимировна с мужем Николаем. Кто жил в третьей, я уже не помню. При доме был очень большой, ухоженный, просто замечательный сад с множеством фруктовых деревьев, кустами прекрасных роз, смородины, крыжовника, малины. Перед садом находился небольшой двор с большим сараем. Ставился самовар, стол ломился от фруктов, вкуснейших пирогов. Но сверстников моих там не было, детьми тетя Мария с дядей Колей обзавестись не удосужились, и я вскоре начинал скучать, ныть и проситься домой. Все это регулярно повторялось при каждом нашем посещении.

Очень радостными для меня мероприятиями были культпоходы с дедушкой, маминым отцом, в цирк. Дедушка очень любил цирк, ну а мне, как каждому ребенку, эту любовь привить в детстве не составило особого труда.

Цирк тогда находился на Николаевской улице (впоследствии ул. Карла Маркса, а теперь ул. архитектора Городецкого) и представлял собой замечательное сооружение. Архитектурные особенности здания старого цирка я, естественно, не помню, поэтому воспользуюсь помощью энциклопедического словаря «Киев». В нем отмечается, что это было кирпичное здание под названием «Гиппопалас». Построено оно было в 1903 году и являлось единственным в то время в Европе двухэтажным цирком. Зрительный зал был рассчитан на 2000 зрителей, арена была оборудована приспособлениями для трансформации, зал имел совершенную акустику. Это привлекало известных исполнителей, желавших продемонстрировать подлинное мастерство. Здесь выступали выдающиеся певцы Фёдор Шаляпин, Леонид Собинов, итальянцы Маттиа Баттистини, Титто Руффо, поляк Адам Дидур. В разное время в цирке читали свои произведения Маяковский, Чуковский, Куприн. А 20 апреля 1918 года здесь был избран гетьманом Украины генерал-лейтенант Павел Петрович Скоропадский.

Мне довелось, благодаря дедушке, познакомиться там с искусством таких выдающихся цирковых артистов как комика Румянцева (Карандаша, или, как тогда писали на афишах, Каран д`Аша), дрессировщицы Ирины Бугримовой, иллюзиониста Эмиля Теодоровича Кио (отца) и многих других. Помню еще красавца-силача, который жонглировал большими тяжелыми медными шарами и бесстрашно ловил их на «загривок».

По воскресеньям, а в те времена выходными днями были только воскресенья да праздничные дни, мы с дедушкой часто выбирались на совместную прогулку на Крещатик. Выходили мы из дому, поворачивали направо, поднимались по ул. Тарасовской до ул. Караваевской, направо по Караваевской до Николаевского парка, далее через парк выходили на бульвар Шевченко и спускались на Бессарабскую площадь, где, собственно, начинался Крещатик.

Гуляя по Крещатику, мы, как правило, выполняли обязательный ритуал. Заключался он в следующем. Следуя по центральной улице столицы республики, мы миновали перекресток с улицей Ленина (теперь ул. Б.Хмельницкого), потом перекресток с улицей Свердлова (теперь ул. Прорезная), пересекали площадь Калинина (после войны переименованную в пл. Октябрьской Революции, а теперь она носит название пл. Независимости) и, наконец, оказывались в последнем квартале Крещатика. Здесь находилось то место, к которому мы, собственно, направлялись. Не удивляйтесь, но это был всего лишь специализированный магазин по продаже газированной воды. Никаких автоматов, к которым привык современный народ, там, естественно, не было. Но зато стояли в специальных стойках длинные вертикальные колбочки с нанесенными рисками и краниками на концах, а в этих стеклянных колбочках находились всевозможные сиропы. Вы платили 3 копейки, и девушка-продавец подставляла стакан, открывала краник у колбочки с сиропом, который вы выбрали, следя за нужным количеством освобождающихся делений, а потом наполняла стакан газировкой. А можно было заплатить 5 копеек и получить газированную воду с двойным сиропом.

Но это было еще не все. В этом магазине жарили и продавали свежайшие и вкуснейшие пирожки с мясом. И вот ради этого оригинального сочетания жареных пирожков с душистой газированной водой, бьющей в нос газовыми пузырьками, мы совершали с дедушкой наш вояж. И не мы одни – этот магазин пользовался у киевлян огромной популярностью. Дедушка покупал мне два и себе три пирожка и каждому по 2 стакана газировки с двойным сиропом. Мы направлялись к высоким мраморным столикам, где не всегда можно было найти свободное место, и, не спеша, получали удовольствие непритязательных гурманов. Жаль, что все это в прошлом: сладкая вода в пластмассовых бутылках и сейчас бывает неплохая, но чтобы есть современные жареные пирожки надо иметь железное здоровье и очень уж сильно проголодаться.
Ещё я очень любил походы с дедушкой в зоопарк. Мы с ним там бывали не раз. А ещё у нас с ним бывали экскурсии в парк над Днепром с катанием на фуникулере. Поездки на фуникулёре каждый раз вызывали у меня чувство страха, несмотря на мое постепенное взросление. Причиной тому был рассказ дедушки, что за время со дня сдачи фуникулёра в эксплуатацию в 1905 году был случай, когда один из двух едущих навстречу друг другу вагонов сорвался.

Дедушка каждое лето получал на заводе путевку в дом отдыха: либо в Пущу-Водицу, либо в Ворзель. Он очень любил этот вид отдыха. Еще он очень любил, когда мы приезжали к нему его проведать. Как правило, это было воскресенье, когда взрослые не работали. Я особенно обожал поездки в Пущу-Водицу, когда трамвай 12-го маршрута ехал не по улице, как все трамваи, а через лес, и кондуктор объявлял необычные остановки: 4-я линия, 7-я линия и т.д. Мы привозили дедушке всякие домашние гостинцы, бабушкины пироги, а он выносил нам прямо в лес гамак, раскладные шезлонги, и мы рассаживались вокруг какого-нибудь пенька. Мы рассказывали дедушке домашние и городские новости, а он с присущим ему юмором излагал какие-нибудь казусы из жизни отдыхающих. Потом он провожал нас до трамвайной остановки, и мы возвращались вечером домой.

В одно из таких посещений дедушки на отдыхе мы привезли ему письмо из Чехословакии. Оказалось, что у дедушки в Праге живет двоюродный брат Эдуард Козел, дирижер симфонического оркестра. В письме он сообщал, что в 1939 году ему предстоят большие гастроли по странам Европы. Состоялись ли эти гастроли, мы так и не узнали, потому что 1 сентября в Европе началась Вторая Мировая война.

В это счастливое для меня довоенное время я довольно часто ходил с родителями в кино. В то время как раз вышли на экраны фильмы, пользовавшиеся большой популярностью: «Цирк» с Любовью Орловой, «Веселые ребята» с Леонидом Утесовым, «Волга-Волга» с Игорем Ильинским, «Дети капитана Гранта» с Николаем Черкасовым в роли Паганеля.

Вообще, в 30-е годы советская киноиндустрия, если её можно было так назвать, была на подъёме. Это сейчас мы отдаём себе отчёт в том, что это были, в основном, фильмы, носившие на себе отпечаток пропаганды советского образа жизни. Но разве можно остаться объективным, не оценив художественные достоинства фильмов, которые мне довелось посмотреть в детстве: «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году», трилогия «Юность Максима», «Возвращение Максима» и «Выборгская сторона» с Борисом Чирковым в главной роли и ставшей такой популярной песней «Крутится, вертится шар голубой», «Депутат Балтики» с Черкасовым, «Большая жизнь» с Борисом Андреевым и Петром Алейниковым, «Истребители» с Марком Бернесом, «Подкидыш» с Фаиной Раневской. А какое колоссальное впечатление оставили у меня, мальчишки, фильмы братьев Васильевых «Волочаевские дни» и «Чапаев» с артистом Бабочкиным в главной роли.

В Чапаева после просмотра фильма тогда играла вся детвора. А анекдоты про Чапаева, его ординарца Петьку и верную сподвижницу Анку, построенные на содержании фильма, выдержали не один десяток лет. Кстати, совершенно случайно недавно мне довелось сделать для себя открытие, что братья Васильевы совсем не были братьями, а были однофамильцами, принявшими сочетание «братья Васильевы» в качестве своего творческого псевдонима. Помню, был еще фильм под названием «Искатели счастья» из жизни евреев Биробиджана, в котором главный герой Пиня пел песню, которая мне тогда очень нравилась и в которой были слова «Пиня ехал, Пиня шёл, Пиня золото нашёл…».

Все эти фильмы, как правило, я с родителями смотрел в роскошных кинотеатрах на Крещатике, оставшихся от дореволюционных времен. Особенно богато выглядела внутренняя отделка и интерьеры кинотеатра Шансера, как его продолжали называть киевляне, несмотря на то, что он был переименован в прозаическое «1-ое Госкино». Всю эту прелесть отобрала у нашей столицы война.

У меня сохранились какие-то отрывочные воспоминания о поездках с родителями на юг. Считалось, что у меня не в порядке носоглотка, а морские купания способствуют рассасыванию моих увеличенных гланд. На Черноморском побережье в Крыму родители снимали комнату в Анапе. Сохранились фотографии, на которых сняты мы с моей мамой, сидящие на прибрежных валунах, на фоне Чёрного моря.

Однако скоро родители пришли к выводу, что черноморские поездки не дали ожидаемых результатов, и решили, что мне надо делать операцию. Прошло больше 60 лет, но я к своему собственному удивлению помню фамилии врачей, которые мною занимались. Сначала меня повели на консультацию к профессору-отоларингологу Коломийченко, а гланды мне удалил доктор Лоб-Колобановский. Вся эта неприятная для меня процедура происходила в детской поликлинике, которая находилась по ул. Владимирской напротив теперешней станции метро «Золотые ворота». После операции мне следовало три дня провести в больнице под наблюдением врачей. И тут произошла неприятность, которая, естественно, осталась у меня в памяти. После операции нужно было соблюдать строгий режим питания – только бульоны и манная каша. Не помню уже, как это произошло, кажется, в последний день мама решила, что все возможные неприятности позади, и дала мне по моей просьбе маленький кусочек копчёной колбаски. Это было вечером, а ночью у меня началась страшная рвота. Когда прибежала дежурная сестра и зажгла свет, оказалось, что весь пол палаты залит кровью. Паника была невероятная. Оказалось, что этот маленький кусочек колбасы расцарапал прооперированное место в горле, и у меня началось кровотечение с попаданием крови в желудок, которое продолжалось почти всю ночь. В больнице после этого мне пришлось пробыть еще не один день.

Не знаю, насколько я информирован, но, кажется, современная медицина пришла к выводу, что природа все предусмотрела – у человека нет лишних органов, которые следует ему удалять, если это не злокачественные новообразования. И ещё на тему латинского изречения “Sic transit gloria mundi” (так проходит земная слава). Когда я посещаю на Байковом кладбище могилы своих родных, то каждый раз, проходя по центральной аллее, я невольно вспоминаю эту оперцию из своего детства: здесь стоят памятники на могилах обоих врачей – и профессора Коломийченко и доктора Лоб-Колобановского.

Алексей Исидорович Коломийченко в 1960 году стал директором созданного по его инициативе Киевского Научно-исследовательского института отолярингологии. После его смерти в 1974 году институту было присвоено его имя. На здании института по ул. Зоологической, 3, в честь А.И.Коломийченко, заслуженного деятеля науки, члена-корреспондента АН УССР, установлена мемориальная доска.

Несколько слов о том, как я проводил время дома. Я рано научился читать, и это стало моим любимым занятием. За это мне следует бесконечно благодарить моего дедушку. После переезда в дом на Никольско-Ботанической дедушка сменил место работы. Теперь он работал на заводе «Ленинская кузница», и у него отпала необходимость пользоваться городским транспортом: на работу на угол улиц Жилянской и Старовокзальной он всегда ходил пешком. На заводе была, очевидно, очень хорошая библиотека и квалифицированная библиотекарша, потому что дедушка каждых два-три дня снабжал меня замечательной детской литературой. Начав с «Мойдодыра» и «Дяди Стёпы», я перешёл к сказкам Харриса «Про братца Кролика», затем были «Дюймовочка» и «Огниво» Андерсена, «Золушка», «Синяя борода» и «Кот в сапогах» Перро, «Золотой гусь» и «Храбрый портной» братьев Гримм, «Маленький Мук» Гауфа, «Доктор Айболит», «Буратино», да всего не перечислить. Для меня долго оставались тяжело воспринимаемыми «Что такое хорошо» и «Про Мальчиша-Кибальчиша» Маяковского, но, думаю, для шестилетнего ребенка это было в порядке вещей.

Уже ближе к школьному возрасту самой моей любимой книгой стала книга Бориса Житкова «Что я видел». Такое раннее постоянное общение с книгами привило мне любовь к ним на всю жизнь. Думаю, что многие перечисленные мною книжки напомнят взрослым, что и они прошли в свое время эту читательскую стезю.

До того, как я пошел в школу, у меня фактически не было друзей. Поэтому развлекался я, в основном, развивая собственную фантазию. Например, я часто воображал себя вагоновожатым трамвая, не имея при этом ни малейшего представления о системе управления этим видом городского транспорта. Ещё у меня были игрушечные автомобили, и я при помощи большой папиной рейсшины и скамеек строил для них сложные дороги, создавая различные аварийные ситуации, не задумываясь при этом легкомысленно о судьбе пассажиров.

Большую радость доставлял мне Новый Год. У нас всегда ставилась в комнате большая до самого потолка елка. Отец устанавливал её в ведро с песком, и она не опадала очень долго. Было очень много ёлочных украшений, красивая верхушка, обязательно стоял Дед Мороз. Но меня не интересовала сама встреча Нового Года, так как я рано ложился спать, а следующее утро. У чехов принято считать, что Дед Мороз, вернее, у них – Св. Николай, ходит ночью и раздает детям подарки. Часть подарков, в основном это сладости и фрукты, он кладет в специально для этого вывешиваемый возле кровати чулок, а остальные подарки, которые посущественнее, кладет под ёлку. Поскольку я в семье был единственным ребенком, то, естественно, утром меня ждало очень много сюрпризов, и не только чулочных.

На моей памяти, начиная с 1937 года, у взрослых в разговорах появились тревожные нотки. То отец, то дедушка, то тётя рассказывали об арестах у них на работе. Говорили о процессах Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина в Москве, об арестах высшего командного состава армии. Высказывали по этому поводу недоумение и тут же предупреждали меня, чтобы я нигде на эти темы ни с кем не говорил. Потом дошло дело и до Украины – сняли Постышева, Косиора, в газетах и по радио сообщали, что они изменники Родины. В некоторых книжках, которые мне приносил дедушка, появились вырезанные фотографии, вернее пустые места вместо фотографий многих героев Гражданской войны, таких, скажем, как Тухачевский, Якир, Уборевич, Блюхер. Из оставшихся в почете чаще всего в моих книгах фигурировали лишь Ворошилов, усатый Буденный да Николай Щорс.

Я очень переживал за выдающегося летчика Валерия Чкалова, о котором мне уже довелось прочитать много интересного, и о гибели которого сообщили по радио. Много писалось о торжественной встрече Папанина, Фёдорова, Ширшова и Кренкеля в Москве, возвратившихся после годичной зимовки на дрейфующей льдине на полярной станции «Северный полюс – 1». В общем, это было очень тревожное и одновременно очень интересное, насыщенное событиями время.

В 1939 году немаловажное событие произошло и в нашем доме. Моя тётя Ира познакомилась со своим будущим мужем Михаилом Матвеевичем . Тёте было уже 28, дяде Мише – 30, так что обоим пришло время подумать о семейной жизни. Работал мой будущий дядя инспектором отдела кадров в Министерстве заготовок, где работала и моя тетя. Интересно, что у его родителей было 12 детей, а он, будучи 11-м ребенком, был единственным мальчиком среди одиннадцати сестер.

С появлением дяди Миши в нашем доме появилась и современная техника: сначала патефон с набором пластинок, а через некоторое время чудо из чудес – первый советский ламповый радиоприёмник СИ-235. Приёмник представлял собой полностью закрытый фанерный ящик с маленькой узенькой прорезью, в которой видно было белую ленточку с делениями и цифирьками на ней, и двумя ручками – громкости и настройки. В комнате пришлось натянуть проволочную антенну. Ловил этот приёмник три-четыре станции, да и то, в основном, в вечернее время, но эффект для того времени был потрясающий. Если бы мне позволили, я готов был сидеть возле него круглые сутки.

Патефон тоже производил на меня большое впечатление. Собственно, не патефон, а пластинки. Нужно отдать должное дяде Мише – пластинки он приобретал замечательные. У меня на всю жизнь сохранились на слуху мелодии «Брызги шампанского», «Рио-рита», «В парке Чаир», «Сулико», арии из оперетт, песни Утесова и его сестры Эдит, в частности, мне ужасно нравилась в их исполнении песня «Всё хорошо, прекрасная маркиза».

В 1939 году как-то совсем неожиданно разразилась война с Финляндией. Несмотря на то, что отец страдал астмой и постоянно пользовался для лечения ингалятором, его мобилизовали и отправили в Карелию на фронт. Бесславная эта война вскоре закончилась, но отец оттуда возвратился с сильно обмороженными ушами и пальцами рук. В доме появился гусиный жир, которым по рекомендации врачей постоянно смазывали обмороженные места. Отец много рассказывал о неразберихе, царившей в войсках, о бездарности командного состава. Но зато стрессовая ситуация на войне полностью избавила отца от астмы. Как говорится, нет худа без добра.

15 мая 1940 года в нашей семье произошло пополнение – у тети Иры родился сын Юра, мой двоюродный брат. В доме воцарилось радостное возбуждение, чувствовалось, что все давно не имели дело с младенцами и хотят этот длительный пробел восполнить своим личным приобщением к событию. Я со своей стороны тоже мог уже кое в чем дать полезный совет. Дело в том, что когда тетя забеременела, она приобрела толстую книгу под названием «Книга для беременных женщин». Как-то читая её в саду, она по какому-то поводу отвлеклась, оставив книгу на столе. Я не преминул поинтересоваться её содержанием и, полистав, пришел к выводу, что в ней есть очень интересные сведения, от познания которых меня, естественно, оберегали. После этого, мне не составило большого труда выяснить, где прячет тётя книгу, и при каждом удобном случае, когда взрослые поблизости отсутствовали, расширять свои познания в области анатомии женского тела.

В 1940 году произошло так называемое добровольное присоединение к СССР Латвии, Литвы и Эстонии. Думаю, что эта акция вызвала радостный отклик не только у меня, но и у всей советской детворы. Ведь в магазинах появились замечательные прибалтийские карамельки. Они очень отличались от наших конфет и своими вкусовыми качествами, и разнообразием форм, и красочными обертками, которые сразу же стали предметом коллекционирования и обмена. Вот каким способом надо ратовать за рыночную экономику!

В этом же 1940 году я пошел «первый раз в первый класс». Родители после долгих обсуждений решили, что я буду учиться в русской школе. Ближайшей такой школой была школа №45 по ул. Владимирской (теперь здание школы занимает ректорат Киевского пищевого технологического университета). В школу ходить мне было очень близко, так как по ул. Тарасовской в доме №9, в который упирался конец моей улицы, был проходной двор, заканчивавшийся двором моей теперь уже родной школы. Народу в том году поступало в школу очень много, по-моему, был даже класс 1-й «е». Видно, в моем 1932-ом году произошел какой-то демографический взрыв. Сразу появились первые школьные друзья: Жора с моей улицы, с которым мы были особенно дружны, и Петя. Учиться мне было очень легко, так как я подготовлен был, что называется, по все статьям. В январе 1941-го года в день рождения дедушки Ленина меня, как тогда было заведено, приняли в пионеры. Первый класс я закончил с похвальной грамотой, которая сохранилась до сих пор. В верхней части грамоты красуется обязательный для той поры портрет товарища Сталина.

Мой первый класс в школе

 

Моим классным руководителем была пожилая, невысокого роста учительница, Анна Исааковна Гудзенко. Все ученики её очень любили, многих, в том числе и меня, она приглашала к себе в гости. Жила она на ул. Тарасовской в доме №3, то есть, недалеко от школы и от моего дома. Не так давно проходя по этой улице, я увидел на доме учительницы мемориальную доску с фамилией Гудзенко. Оказывается, у неё был сын, известный украинский поэт Семен Гудзенко, о котором я нашел информацию даже в Большом энциклопедическом словаре. Прожил он короткую жизнь – скончался в 1953 году, когда ему был всего 31 год.

Кроме посещения общеобразовательной школы я ещё по настоянию мамы начал осваивать премудрости игры на фортепиано. Одной из причин для такого решения, очевидно, послужило то, что с появлением в доме дяди Миши новой семье понадобилось больше места, и поэтому пианино, которое стояло в комнате у тети Иры, переехало в нашу комнату. Два или три раза в неделю ко мне приходила учительница музыки, и я с ней разучивал гаммы, правильную постановку пальцев на клавиатуре, получал от нее задания на самостоятельную игру. До сих пор помню нотные сборники – это были «На зеленом лугу» Гречанинова и музыкальные пьесы для фортепиано Майкапара. Не имею ни малейшего представления, как сейчас обучают музыкальной премудрости, но абсолютно уверен, что если бы моё обучение носило хоть в малейшей степени развлекательный характер, то я бы и сейчас мог сыграть несложные пьесы. Но, как я уже говорил, был я достаточно избалованным ребенком, поэтому моего терпения продолжать эту учебу хватило ненадолго. Правда, «Собачий вальс» я , пожалуй, осилил бы и сейчас.

Не могу не упомянуть об одном детском учреждении того времени, которое впоследствии я никогда не встречал. Речь идет о так называемой игротеке – заведении, в которое можно было записаться, как в библиотеку, и получать на дом на определенный срок различные игры. А игры там были очень интересные. Сужу об этом потому, что хорошо помню, что вечерами многие настольные игры мы осваивали всей семьей, включая и дедушку и дядю Мишу. Скажем, там была игра на угадывание столиц различных государств, что уже в семилетнем возрасте позволило мне приобщиться к азам географии. Вообще, я должен сказать, что многие вечера проходили у нас за настольными играми. Происходило это, как правило, за столом в комнате у дедушки. Если было несколько желающих, то играли в лото или в карты. Под Новый Год в лото играли обязательно, это был как бы семейный ритуал. Я часто играл с дедушкой или отцом в шашки. Дядя Миша пытался приобщить меня к шахматам.

Но самым интересным зрелищем было, когда садились играть дедушка и моя мама. Играли они в довольно сложную карточную игру под названием «Шестьдесят шесть». Каждая карта имела свой номинал (туз-11, десятка – 10, король – 4, дама – 3, валет – 2, девятка – 0, другие младшие карты в игре участия не принимали, марьяж – 20, козырный марьяж – 40). Выигрывал тот, кто раньше другого набирал взяток на сумму 66 очков. Ранее полученные взятки пересчитывать не разрешалось – количество имеющихся очков следовало держать в памяти. И вот на этой почве разыгрывались целые баталии со взаимными обвинениями, упреками, бросались карты, потом заключался мир, и игра вновь возобновлялась.

Хочу сказать несколько слов о маме, хотя ей следовало бы посвятить целую отдельную главу. Эта трудолюбивая красивая женщина поставила меня на ноги, воспитала, всегда переживала, как свои, случавшиеся в дальнейшем мои жизненные ошибки и неудачи. Я всегда с невообразимой гордостью воспринимал слова моих уличных друзей, когда они с заметной завистью в голосе говорили мне: «Слушай! Какая у тебя красивая мама!».

Когда мама убирала в комнате или мыла окна, она обязательно пела. Мне ужасно нравилось это пение, мама никогда не фальшивила, и я просил её петь ещё и ещё. Она пела украинские песни, среди них «Така її доля, о боже мій милий! За що ж ти караєш її молоду”, и у меня на глазах наворачивались слёзы. Ещё она пела «Безумная, шальная дочь, где пропадала ты всю ночь…», «Скажите, девушки, подружке вашей…», пела замечательные мелодичные чешские песни. Ах, какие это приятные воспоминания!

Но вскоре наша мирная жизнь закончилась – пришла невыносимо долгая, жестокая военная пора.

_______________

P.S. А вот и доказательство изменения моей фамилии, обсуждаемое в комментариях к предыдущей моей статье:

Александр Парунов (Шустер)

Автор блога "Жизнь в Киеве".

Похожие статьи для Вас:

20 коммент.

  1. Ольга Денисова /

    Большое спасибо за Ваши воспоминания! В связи с ними я вспомнила одну историю, которую мне рассказывала покойная бабушка. Она со своими детьми (моей мамой и двумя сыновьями) жила на улице Кузнечной, 12, на первом этаже, окна на улицу.
    На Новый год она нарядила ёлку. И как-то, рассказывала она, шла по улице воспитательница с детьми. Дети заглянули в окно и закричали: “Ёлка, ёлка!”
    А воспитательница им говорит: “Дети, идите сюда, я вам стихотворение расскажу:
    “Мы дети пролетариата,
    Эта ёлка не для нас!
    Это выдумка попов
    И буржуев-кулаков!”"
    Вот такая история…

    • А.В.Парунв /

      Замечательное воспоминание! Ведь были же такие времна, когда считались излишними самые – самые человеческие чувства.

  2. Валерий /

    Замечательно интересно написано. Вот только Семен (Сарио) Гудзенко никогда не был украинским поэтом. Он – поэт русский, из фронтовой плеяды…

    • Владимир /

      keramik Семен Гудзенко родился на украинской земле, в Киеве. в украинско – еврейской семье. С какого бодуна ему быть русским поэтом? То, что он писал на русском, ни о чем не говорит. Важнее ощущение идентичности.

  3. Мария /

    Уважаемый Александр,мне очень нравятся Ваши воспоминания,получаю море удовольствия от их прочтения. Подскажите,где можно прочитать предыдущие части, и если можно, дайте ссылку. С уважением Мария Юдина.

    • Все статьи Александра можно прочесть, воспользовавшись этой ссылкой.

      Обратите внимание на ссылку внизу “Предыдущие записи” – она позволит Вам перемещаться по статьям в обратном хронологическом порядке.

  4. Дорогой Александр, читая Ваше прекрасное описание довоенного Киева впервые в жизни сожалею, что я не старше, чем есть. Я родился в 34-м и эвакуировался из Киева за день до объявления осадного положения. Сейчас я работаю над трилогией повестей о киевских детях (“Мама, там стреляют…”, “Цена победы” и “Дети Крещатика”) и мне очень не хватает довоенного сленга, всех этих мирово, солидно, на большой и проч. Вы на два года старше, быть может, Вы помните больше? Пожалуйста, поделитесь.
    Читая Вас, я с ужасом понимал, что больше всего мне не хочется, чтобы Ваше повествование окончилось. Читать об этом – это так сладко. Быть может, еще что-то вспомните – о быте, о буднях, о школе? Я-то до войны ходил в детсад на Воровского, у Сенного рынка…
    Всех Вам благ!

    ПМ

  5. Iryna /

    Уважаемый Александр! Мой комментарий покажется Вам странным, но я должна у Вас спросить это. Мой отец Эйхфус ( Эйфус) Илья Александрович 1928 года рождения был незаконнорожденным сыном Александра Эйхфуса, 1904 года рождения прибалтийским немцем и до начала войны жил очевидно со своим отцом. Недавно нашла в архиве запись, что дед, пропавший без вести на полях сражений в январе 1944 призывался с ул. Тарасовской 9, Киева и у него была жена Эйфус Мария Трофимовна…а может и дети были в этой семье. У меня нет никаких фотографий деда… и теплится надежда может у меня есть еще дяди или тети. Читала в Вашем блоге что Вы учились в непосредственной близости и может пересекались с этой семьей. Фамилия у нас необычная. Мои отец и мать умерли очень рано, я и брат все жизнь жили в Киеве и общались со многими родственниками, но никогда не слышали об этой семье. Может потому, что бабушка не хотела особенно распространяться об этом – у нее была своя семья. Но мне это очень важно знать.
    Вы не можете мне помочь информацией или советом как мне это выяснить.
    С уважением Ирина Григорьева, урожденная Эйфус ( мама сменила фамилию после смерти отца в 1970 году)

    • Уважаемая Iryna! С Вашим отцом или с людьми с фамилией Эйхфус я в своей жизни не сталкивался. Единственно, постараюсь Вам помочь советом, как найти пути в прошлое. С уважением, Александр

    • Наталия Халдер /

      Я недавна узнала, что Эйфус – это еврейская фамилия. Тогда я стала сомневаться, что наши с вами предки прибалтийских немцы. Стала наводить справки, действительно, мама помнит, что бабушка говорила, ее папа Эрнст крестился в сознательном возрасте и при крещении взял имя Александр. Сама бабушка всегда общалась только с евреями и была похожа на еврейку. Стала искать в этом направлении, многое поняла о своих корнях и предках нашей семьи.

  6. Александр Зырянов /

    Спасибо, Александр :) Мне нравится не только читать, но и отрываться от чтения, отвлекаясь на собственный аналогичные воспоминания… И я был маленьким, и меня брали в “походы в гости” к родным и близким, и я до сих пор помню детскую радость от таких визитов :) А вот патефон, о котором было сказано несколько слов… Боже, я же помню, как старательно дедушка за ним ухаживал, с какой любовью собирал коллекцию пластинок! И как радовались наши гости (к нам же тоже они ходили))), слушая их. Эх, надо подумать, что делать с сохранившимся патефоном и пластинками ))) Может, стоит хотя бы пригласить друзей, да послушать с ними музыку 30-х… в оригинальном, так сказать, исполнении…
    Пишите еще :)

  7. Маргарита /

    Александр! Я прошу прощения, но где можно почитать начало Ваших воспоминаний? Первый и второй раздел ? Если есть у Вас время – дайте ссылку!!!С уважением – Маргарита

    • Уважаемая Маргарита! Я написал Вам подробно в письме на Вашу электронную почту. Благодарю вас за внимание к нашему киевскому блогу.

  8. Олеся /

    Спасибо за интересное повествование истории Вашего довоенного детства, переплетающееся с историей предвоенного Киева, прочитала статью на одном дыхании, до того захватывающе.Моя мама тоже много интересного рассказывала о своём детстве (ул. Толстого,41). Когда началась война, ей было 15, в Святошино жил её жених,курсант военного училища, который погиб при обороне Киева вместе с братом,тоже курсантом, а в 43-м её угнали в Германию, за два месяца до освобождения Киева. Так безжалостно война калечила судьбы и души людей. Сегодня 22 июня, день начала войны, хочу, чтобы было мирное небо над нами всегда, чтобы никому не довелось пережить то, что выпало на долю нашим родителям. С интересом читаю Ваше автобиографическое повествование и буду ждать продолжения.

  9. Natasha /

    Спасибо Александр за ваши воспоминания. Когда читаешь, то понимаешь вас.
    Я понимаю тоску по тому, что теряется с невероятной скоростью – семья.
    Только семья может сохранить столько информации, документов и- самое главное -
    желание передавать это всем.
    Именно в семье тебя поймут и запомнят.
    Когда я вижу старые фотографии, то всегда удивляют глаза.
    Глаза женщин – немного наивные, нежные. Понимаешь ТЕХ МУЖЧИН -
    таких женщин хочется защитить.
    Глаза мужчин тоже необычны – прозрачные, чистые, и добрые!
    Даже если человек в военном мундире.
    Сейчас только киевляне, кто увлечен историей Киева, знают кто такие фрейбелички:)

    Я благодарна вам за ваши воспоминания.
    И наверное здорово что это есть в Интернете – молодые мало книг читают.
    А так – могут заглянуть. Вдруг почувствуют тоску по старому Киеву, по доброму отношению,когда в воскресенье ОБЯЗАТЕЛЬНО! наряжались и выходили гулять по Крещатику всей семьей. И все знали друг друга! И мужчины здоровались приподнимая шляпы…. А я еще помню время, когда можно было гулять всю ночь и не бояться.
    Фонтаны били голубые и розы красные цвели…..

    • Наташа, подписываюсь под каждым Вашим словом!

      И, конечно, Интернет – это здорово. Чем быстрее, мобильнее коммуникация между людьми на удаленных расстояниях, тем лучше!

  10. И еще один комментарий :)

    Я заметил много атрибутов Вашей жизни в Киеве того времени очень нравятся мне и сейчас. К примеру, “В парке Чаир” – это одна из моих любимейших песен. Очень хочу попробовать побывать в парке этим летом… Кстати сама песня очень гармонично звучит в одном из лучших киевских спектаклей “Парнас дыбом” театра “Сузирье”.

    По поводу книги Бориса Житкова “Что я видел”… Был просто восхищен, прочитав Ваше воспоминание о ней, Александр. Дело в том, что это моя первая большая и самая любимая книга детства. Родители (Дед Мороз) подарили мне, первоклашке ее на Новый Год. Был очень впечатлен этой книгой потому, что в ней простым языком от первого лица описывались чувства и жизнь мальчика примерно того же возраста. При чем я заметил, что очень был с ним схож характером и темпераментом, что безусловно усилило мои ощущения при чтении этой замечательной детской книги.

    • Спасибо, Виталий, за ваши добрые слова – рукой по сердцу погладили. Не могу вам передать ту благодарность. которую к вам испытываю, за то что вы есть и есть ваша (или уже наша)”Жизнь в Киеве”
      Я наблюдал интересную закономерность, когда писал своё “Обозрение”: оказывается далёкие события сохраняются в памяти гораздо лучше, чем за ближайшие годы.
      Ещё раз спасибо вам за вашу замечательную идею популяризации сведений и событий, связанных с нашей замечательной столицей.

  11. Очень впечатлен очередной главой Ваших мемуаров, Александр! Даже больше, чем предыдущими.

    Дело в том, что детство (а также юношество) – это самая яркая пора в жизни человек. Будучи маленькими, но уже способными воспринимать и анализировать информацию, мы познаем мир и очень много чувствуем нового, неизведанного. Именно поэтому многие люди говорят фразы типа “Вот в наше время были/была музыка/фильмы/люди/жизнь! А сейчас – не то”. Все дело в том, что они именно в тот период (который зачастую попадал на детство) острее всего ощущали жизнь и испытывали массу переживаний.

    Именно это я ощутил в Вашем чудесном рассказе о детстве.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.