Для тех, кому интересен славный город Киев

Глава 6. Киевский институт. 1949-1954. Часть 1.

                  Сакраментальный вопрос «кем быть?» стоял у меня на повестке дня давно. В детстве, естественно, у меня на него следовали по мере взросления разные романтические ответы. Сначала мне хотелось стать танкистом, несколько позже меня уже привлекала более мирная профессия вагоновожатого или шофера, а в послевоенные годы я уже мысленно созрел для деятельности в качестве международного разведчика, или, попросту говоря, шпиона. Литература тех лет оказывала своё влияние, хотя эпоха всеобщего восхищения Штирлицем наступила гораздо позже.

В последние школьные годы меня всё больше привлекали гуманитарные дисциплины. Мне нравилось изучение языков, я интересовался под влиянием нашего историка Александра Александровича историей, международными отношениями. Но когда я решительно заявил, что собираюсь поступать в университет на юридический факультет, где как раз открылась новая специализация «Международные отношения», у моих родных это не встретило понимания. Все в один голос утверждали, что настоящий мужчина должен иметь техническое образование, а уж потом может расширить сферу своих познаний. Звучало довольно убедительно, тем более, что получить в то время второе высшее образование ничего не стоило. Достаточно весомым был также  аргумент моей мамы, которая сообщила, что у них в районном Торге двое юристов с высшим образованием продают газированную воду, так как им нигде не удалось устроиться на работу по специальности.

Был ещё один существенный аргумент, о котором мне напомнили, правда,  уже впоследствии. Шел нелегкий для страны 1949 год и о приеме в университет, а тем более на специализацию «Международные отношения», для находившегося на оккупированной территории не могло быть и речи, будь ты хоть трижды медалистом.

В результате всех этих дебатов я стал студентом электротехнического факультета Киевского политехнического института. Почему именно электротехнического, понятия не имею. Думаю, с таким же успехом я мог бы стать студентом радиофака, теплофака или открывшегося тогда инженерно-физического факультета. Но видно, так уж распорядилась мною судьба – стать инженером-электриком.

Итак, 1 сентября 1949 года я, семнадцатилетний юноша, впервые переступил порог института. В институте сначала все было для меня в диковинку. Студенты сидели не за партами, а за обычными столами, на обычных стульях; расписание было составлено не по урокам, а по парам, то есть, каждая дисциплина читалась два урока подряд с перерывом; общие лекции читались для всего курса, а лабораторные и практические занятия проводились с отдельными группами; занятия проводились в разных аудиториях, поэтому в перерывах между парами в коридорах толпились студенты всех факультетов в поисках очередного пристанища для их курса или группы согласно расписанию. Институт размещался в нескольких корпусах, поэтому перемещения студентов происходили не только по коридорам и этажам Главного корпуса, а и между корпусами Химическим и Лабораторным. (Со временем понастроили такое количество специализированных корпусов,  что их  пришлось просто пронумеровать.)

В то время на первом курсе моего факультета формировались по специальностям пять групп:

ЭСС-13    – электрические станции, сети и системы;

ЦЭС-12    – центральные электрические станции;

ЭПС-6      – электроприборостроение;

ЭП-6         – электрический привод;

ЭМ-6         – электрические машины.

Цифры в обозначении группы свидетельствовали о том, сколько лет уже происходит обучение в институте по этой специальности. Нас добровольно-принудительно распределили по этим группам, заверив, что окончательное закрепление за группами будет происходить лишь на третьем курсе, когда закончится чтение лекций по общеобразовательным дисциплинам, и нам будут читать лекции по дисциплинам специальным. Судьба уготовила мне группу ЭСС-13, студентов которой прозвали «эсэсовцами». Состав группы и широкий профиль этой специальности меня вполне устраивал, и я уже не покидал этот коллектив до самого конца учебы в институте. Как это ни странно, но больше половины группы составляли ребята-евреи: Наум Израилевский, Миша Рабинович, Наум Запрудский, Петя Беленький, Валя Видершайн. Меня это удивляло, потому что наиболее престижной специальностью на нашем факультете считалось приборостроение, то есть группа ЭПС-6.

В нашей  группе учился Дима Холмский – сын заведующего кафедрой «Электрические сети и системы»  профессора Василия Дмитриевича Холмского. Ещё замечу, что в группе были всего две девушки: Валя Видершайн и Клара Гудзик. Не погрешу против истины, если не назову их красавицами. Имена и фамилии перечисленных моих коллег-студентов хорошо сохранились в памяти, так как это были интересные, эрудированные ребята, как правило, школьные медалисты. Интересы их не ограничивались занятиями в институте, мы обменивались интересной литературой, обсуждали спектакли и концерты, не проходили мимо политических событий.

Я не упомянул о том, что на электрофак вместе со мной поступили мои соученики по школе Сева Костюк и Коля Атаманенко. Сева окончил школу с золотой медалью, столь же успешно закончил институт и, несколько забегая вперед, скажу, что впоследствии он занимал должность проректора КПИ по научной работе. Коль к слову пришлось, добавлю, что мой однокурсник-середнячок из группы ЦЭС-12 Вася Пономарёв стал директором киевского «Завода реле и автоматики». А недавно узнал, что моя соученица по институту Клара Гудзик работает штатным корреспондентом по культуре в киевской газете «День». Недаром говорится, что пути господни неисповедимы!

Пора сказать несколько слов о моих преподавателях. Из общеобразовательных дисциплин на первых двух курсах нам читали «Математический анализ», расширенный курс физики, химию, «Начертательную геометрию», «Сопротивление материалов», «Техническое черчение», «Теоретическую механику» и, конечно же, «Основы марксизма-ленинизма». Из преподавателей остановлюсь на наиболее колоритных фигурах. Запомнился профессор Александр Степанович Смогоржевский, замечательно читавший лекции по высшей математике, умевший понятно донести до аудитории наиболее сложный материал. Практические занятия по матанализу вел доцент Мазуркевич, в солидном возрасте, можно даже сказать, старик, он был всеобщим любимцем, был отзывчив, добродушен, с прекрасным чувством юмора, очень справедлив в оценке знаний студентов.

Начертательную геометрию и черчение преподавал доцент Хаскин, забавно картавивший и произносивший вместо буквы «ч» букву «ц»: слово «точка» он произносил как «тоцецька». Тем не менее, он сумел представить свой предмет, то есть, задачи «начерталки», как решение ребусов, как забаву, что безусловно способствовало положительному отношению со стороны студентов к этой, казалось бы, сухой дисциплине.

Самой одиозной фигурой среди наших преподавателей на первых двух курсах был, безусловно, профессор Николай Александрович Кильчевский. В институте о нем ходили легенды. Читал он лекции по теоретической механике – дисциплине очень трудно воспринимаемой. И хотя читал он медленно, давая возможность записать подробные конспекты, число студентов, зарабатывавших у него «неуд», исчислялось у нас на курсе не единицами, а десятками. И не каждому из них удавалось пересдать экзамен с первого раза. Так что, лишенных стипендии по его милости хватало. По рассказам был он убежденный холостяк, но однажды влюбился в студентку, моложе его на двадцать лет, заставил её пять раз ходить на пересдачу, а потом на ней женился. Насколько мне известно, он стал академиком.

Учеба первое время давалась мне с большими трудностями. Дома появилась чертежная доска, запасы ватмана. На столах громоздились горы учебников и конспектов. Но к учебе в КПИ душа моя не лежала. На второй курс я переполз с кучей троек (это после полученной-то в школе  медали), а к Николаю Александровичу Кильчевскому пришлось явиться на экзамен повторно. Это был мой первый и единственный студенческий «хвост» за все время учебы в институте. Надо сказать, что с третьего курса отношение к учебе у меня резко изменилось, именно  в положительную сторону.

В КПИ были прекрасные условия для занятий спортом: огромный спортивный зал, свой стадион, летние площадки  для волейбола и баскетбола в институтском парке. Я записался в легкоатлетическую и волейбольную секции. Если занятия по прыжкам в высоту не принесли мне каких-то потрясающих результатов, то в волейболе у меня был значительный прогресс. Игровые виды спорта были в то время очень популярны. В институте разыгрывались первенство курсов по факультетам, первенство института между факультетами. Кроме того, площадки КПИ использовались для проведения межвузовских соревнований по городу. Соревнования эти как по волейболу, так и по баскетболу собирали массу народа, болели по-студенчески неистово, орали так, что слышно было на Брест-Литовском проспекте. Игроки сборных института были   всему студенчеству известны и повсеместно в институте почитаемы.

Тренером волейбольной секции был Анатолий Леонидович Трепкачёв. Удивительно, что человек такого небольшого роста был так истово привержен этой игре, был мастером спорта по волейболу. Он не признавал чистых нападающих или чистых защитников: волейболист должен был, по его представлению, быть игроком универсальным. Особенное внимание он уделял на тренировках хорошему пасу, утверждая, что это и есть основа хорошего волейбола, так как при хорошем пасе будет и хороший удар нападающего. Я у него заслужил место во второй сборной института. А в первой команде играли волейболисты экстра-класса, многие из которых входили в сборную города и даже Украины: горняк Алексей Калиновский, электрик Володя Гизила, радист Володя Быстрик.

Я часто ходил на соревнования, которые летом, в основном, проходили на открытой спортивной площадке университета, на углу Владимирской улицы и бульвара Шевченко. В наше время эту площадку переоборудовали под выставку-продажу легковых машин (видно, спортивные достижения стоили дороже), а впоследствии на этом месте  установили памятник Грушевскому.

Кстати, в конце сентября 1949 года в газете «Советский спорт» я прочитал о том, что 10 сентября в Праге открылось первое мировое первенство по волейболу. Титул сильнейших оспаривали всего 10 команд. Все – европейские: сборные Бельгии, Болгарии, Венгрии, Голландии, Италии, Польши, Румынии, СССР, Франции и Чехословакии. Спустя 9 дней шестерка советских игроков превзошла в финале хозяев первенства, чехов, в трёх партиях (15:7; 17:19; 15:13) и увезла домой первые золотые медали. Мы, болельщики, восхищались тогда виртуозной игрой киевлян заслуженных мастеров спорта СССР Михаила Пименова и Михаила Круглова, которые входили в состав сборной СССР. Жена Михаила Пименова, Нина Пименова, была игроком сборной Украины и сборной СССР по баскетболу. Это была изумительная пара: оба высокого роста, божественно красивы и просто обаятельны. Я всегда вспоминаю их как идеал совершенной человеческой красоты.

Не знаю,  будет ли когда-нибудь дебатироваться вопрос о признании преферанса в качестве олимпийского вида спорта, как уже дебатируется сейчас вопрос о включении в состав олимпийских игр шахмат и бильярда. Но, прошу мне поверить, что когда я изучал правила  игры в преферанс на зеленой травке в парке КПИ, я руководствовался исключительно тезисом, что настоящий студент не может не уметь играть в эту старинную мудрую карточную игру. Обучение проходило, как правило, вместо слушания тоскливых лекций по основам марксизма-ленинизма. К окончанию второго курса я уже не только освоил несколько видов преферанса («сочинка», «ленинградка», игра со «скачками» и «тёмными»), но и кое-что выигрывал по мелочи у своих учителей-старшекурсников.

Думаю, было бы несправедливо не упомянуть такую историческую бытовую подробность как описание транспортировки студентов в институт. Я уже рассказывал о том, что с Бессарабки через Евбаз до завода «Большевик» ходил трамвай №7. Утром  я выходил из дому и направлялся к бульвару Шевченко, где на пересечении с улицей Владимирской (тогда улица Короленко) была остановка трамвая этого маршрута. Начало занятий в институте было в 8.30, то есть, это был утренний пик, когда этим же трамваем ехали люди на работу. Именно поэтому на мою остановку трамвай подъезжал уже переполненный сверх всякой меры.

Но всем известно, что студенты народ мыслящий, а потому изобретательный. На седьмом маршруте ходили старые бельгийские пульмановские вагоны, конструкторы которых в качестве ребер жесткости предусмотрели внизу на обеих внешних боковых стенках трамвая приклепанные металлические двутавры. Поскольку в незакрывавшихся тогда дверях уже висели гроздья жаждущих добраться на работу, то нам, студентам,    не оставалось ничего лучшего, как становиться на эти двутавры и, держась за рамы окон, ехать в таком опасном, но довольно устойчивом положении. Никакой тебе давки, в жару – приятный ветерок. Попробуйте себе представить этот трамвай, со всех сторон увешанный людьми. Юмористы даже передавали внутрь вагона три копейки кондуктору на билет. Эта ежедневная утренняя поездка с проветриванием продолжалась до конца 1949 года. К этому времени была построена троллейбусная линия по бульвару Шевченко и Брест-Литовскому шоссе, и начал ходить троллейбус №5 с конечной остановкой на улице Полевой у Дворца культуры завода «Большевик». Одновременно были демонтированы трамвайные рельсы по бульвару Шевченко до пл. Победы.

Круг студентов нашей группы, с которыми у меня установилось более-менее тесное общение, ограничивался тремя ребятами. Это были Дима Холмский, Наум Израилевский и Петя Беленький. Каждый из них заслуживал внимания не только потому, что  выделялся на фоне общей довольно серой массы остальных двадцати моих коллег. Это были оригинальные личности, эрудированные, начитанные, с широким кругозором и самостоятельным взглядом на многие текущие события того времени.

А событий для обсуждения хватало. В 1949 году наша пресса с большой помпой сообщила о провозглашении Китайской Народной Республики. Созданию КНР предшествовали значительные события. В 1945 году завершилось освобождение Китая от японских оккупантов. В стране существовало законное правительство во главе с лидером Гоминьдана (Национальной партии)  Чан Кайши. Китайские коммунисты во главе с Мао Цзэдуном, принимавшие активное участие в освобождении Китая, создали при поддержке СССР мощную Народно-освободительную армию (НОА) и отказались выполнять требование Гоминьдана о ее расформировании. В конечном итоге весной 1946 года это привело к вооруженному конфликту. В январе 1949 года войска НОА захватили Пекин, Шанхай, Нанкин и вынудили Чан Кайши с остатками его армии эвакуироваться на остров Тайвань. В сентябре 1949 года в Пекине прошла сессия созданного коммунистами парламента – Всекитайского собрания народных представителей. На сессии был избран Центральный народный правительственный совет, председателем которого стал Мао Цзэдун. Совет назначил Чжоу Эньлая премьером  Государственного административного совета (главой правительства) и одновременно министром иностранных дел.

1 октября 1949 года в Пекине на площади Тяньаньмень состоялась торжественная церемония провозглашения КНР. А Чан Кайши 1 марта 1950 года восстановил на Тайване свой титул президента Китайской Республики. С тех пор продолжаются бесконечные многолетние требования руководства КНР к мировой общественности о непризнании государства на Тайване.

В ходе двухмесячного пребывания Мао  в СССР в конце 1949 года был подписан «Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи между СССР и КНР». Поскольку КНР рассматривали в Москве как форпост коммунизма в Азии, то Китай получил от нас кредит на сумму 300 млн. долларов. Не знаю, что получил от Мао Цзедуна Сталин – ведь в декабре 1949 года нашему вождю исполнилась круглая дата, 70 лет. По всей стране готовились «трудовые подарки», в газетах печатались поздравления от президентов и премьер-министров многих стран мира. Спустя некоторое время в Москве даже открылась выставка подарков И.В.Сталину к его юбилею.

*              *              *

В 1950 году в Бразилии проходил IУ чемпионат мира по футболу – розыгрыш Кубка Жюля Римэ. Когда встал вопрос о возрождении мировых чемпионатов, оказалось, что Бразилия – единственная страна, способная принять у себя первый послевоенный чемпионат  мира. Оргкомитет по проведению 4-го мирового первенства лично возглавил президент ФИФА Жюль Римэ. (ФИФА – это русская транскрипция начальных букв Международной Федерации футбола на французском языке – Federation Internationale de Football Association.) Первые чемпионаты мира по футболу назывались розгрышами Кубка Мира – «Богини Нике». Начиная с 4-го чемпионата турнир был официально переименован из Кубка Мира в чемпионат мира, а главный приз стал называться Кубком Жюля Римэ – в знак уважения к человеку, много сделавшему для всего мирового футбола.

На состоявшемся в Люксембурге конгрессе ФИФА из состава ФИФА были изгнаны Германия и Япония, но пощадили Италию, принимавшую у себя чемпионат мира-34 и дважды становившуюся чемпионом. Определенную роль в этом решении сыграл также и вице-президент Итальянской федерации футбола доктор Отторино Барасси, сумевший спрятать от фашистов и сохранить на протяжении долгих лет войны  в целости Кубок «Богиня Нике». Спасенный кубок был торжественно передан Жюлю Римэ прямо на заседании конгресса под бурные аплодисменты.

Кубок «Богиня Нике» был изготовлен незадолго до первого чемпионата мира на личные средства президента ФИФА Жюля Римэ одним из лучших парижских ювелиров. Золотая статуэтка  весила 1 кг 800 граммов и была оценена в 10000 долларов.

Но продолжим о чемпионате 1950-го года.. В этом 4-ом чемпионате не участвовала ни одна из стран Восточной Европы, а ведь в это время сильнейшая команда была в Венгрии. В венгерской сборной в то время блистали вратарь Грошич, нападающие Шандор Хидегкути и Ференц Пушкаш. В чемпионате отказалась участвовать Индия. Причина отказа была уникальной – команда не приехала, так как ФИФА запретила ее футболистам играть без обуви.

Финал чемпионата состоялся 16 июля в Рио-де-Жанейро на стадионе «Маракана». На огромном стадионе, вмещающем 173 тысячи 850 зрителей, был установлен своеобразный мировой рекорд – в тот день на нем присутствовало 199589 зрителей. Сборная Бразилии проиграла команде Уругвая со счетом 1:2. Президент ФИФА Жюль Римэ вручил «Богиню Нике» капитану сборной Уругвая. Проигрыш Бразилии  вызвал в стране трагедию национального масштаба. Страна погрузилась в траур. День ото дня стали поступать сообщения о самоубийствах болельщиков. Скорбный список вскоре насчитывал до трех с лишним сотен человек.

Меня заинтересовала судьба предыдущих трех чемпионатов. 1-ый чемпионат  состоялся в 1930 году в Уругвае. Уругвай был выбран не случайно – сборная  по футболу этой страны дважды побеждала на последних Олимпийских играх: в 1924 и 1928 годах. Финальная игра состоялась 30 июля в столице Уругвая Монтевидео на стадионе «Сентенарио», самом большом в то время в мире, вмещающем 100 тыс. зрителей. В финале Уругвай победил Аргентину со счетом 4:2 и стал первым чемпионом.

Второй чемпионат мира по футболу состоялся в июле 1934 года в Италии. В играх этого чемпионата выступали сильнейшие вратари того времени Франтишек Планичка (Чехословакия) и Рикардо Замора (Испания). В финале встретились сборные Италии и Чехословакии. Со счетом 2:1 победу в дополнительное время одержала Италия.

3-ий чемпионат – розыгрыш Кубка Мира проходил в июле 1938 года во Франции. Финальный матч состоялся 19 июля в Париже: сборная Италии победила сборную Венгрии со счетом 4:2 и во второй раз подряд завоевала высший титул.

*              *              *

Интересовался я чемпионатами мира по футболу неспроста. В качестве студента я оставался заядлым болельщиком (хоть это слово гораздо длинее современного слова «фан», но для меня оно звучит гораздо благозвучнее). В послевоенные годы киевское «Динамо» ни разу не вырывалось в ряды передовых, но  московские гранды всегда играли с киевлянами, можно сказать, на равных. Тогда у нас играла целая группа выходцев из закарпатских клубов. Хорошо помню в те годы Юста, Сенгетовского, Комана. Пожалуй, переломным стал 1951 год, когда тренером «Динамо» стал Олег Ошенков. Уже в чемпионате 1952 года наша команда стала серебряным призером чемпионата страны, уступив золотые медали московскому «Спартаку», своему извечному главному сопернику. А еще через два года, в 1954-ом, в столице Украины бурно отмечали большой успех динамовцев – первый выигрыш Кубка СССР.

*              *              *

В мае 1951 годf весь работающий советский народ в добровольно-принудительном порядке в очередной раз подписывался на государственный заём. У моих родителей была целая кипа облигаций ранее выпускавшихся госзаймов: Государственный 2% заём 1948 года, 2-й Государственный заём восстановления и развития народного хозяйства СССР (выпуск 1947 года), 3-ий заём под таким же названием (выпуск 1948 года), 1949-го и 1950-го. Поскольку правительство наше, очевидно, пришло к выводу, что народное хозяйство уже восстановлено, то новый заём назывался короче: Государственный заём развития народного хозяйства СССР (выпуск 1951 года). Подписка, как правило, осуществлялась на сумму месячного оклада и выплачивалась работником в рассрочку на 10 месяцев. Нас, студентов, чаша сия тоже не миновала – заставляли подписаться на нашу скудную стипендию. Поскольку подписка шла ежегодно, то народ фактически получал зарплату, заранее урезанную на 10%. Далее следовало томительное выжидание публикации в газетах тиражей выиграшей, разыгрывавшихся два раза в год. На 100-рублевую облигацию номинально можно было выиграть 50 тыс., 25 тыс., 10 тыс., 5 тыс., 1 тыс., 500 и 200 рублей. Если выигрывала облигация меньшего достоинства, то счастливчик получал соответствующую часть суммы выигрыша. Вся эта оббираловка продолжалась ещё пять лет, и лишь в 1957 году было отменено узаконенное изъятие денег из карманов трудящегося народа. Лишь почти через 20 лет с 1979 года начались печататься тиражи погашения имеющихся на руках облигаций.

*              *              *

В 1952 году мы, студенты, с огромным вниманием слушали последние известия, чтобы узнать новости из Хельсинки с Летних Олимпийских игр. В столице Финляндии игры планировалось провести еще в 1940 году, однако их проведению помешала война. 19 июля Президент Финляндской Республики Паасикиви открыл Игры ХУ Олимпиады. На Олимпийском стадионе в параде атлетов впервые участвовали спортсмены Советского Союза и социалистических стран.

Первая в истории советского спорта золотая олимпийская медаль была вручена метательнице диска Нине Пономарёвой. Этой выдающейся спортсменке удалось завоевать еще одну золотую медаль через 8 лет на Римской олимпиаде. Наша толкательница ядра Галина Зыбина также завоевала золотую олимпийскую медаль, установив новый мировой рекорд.

Блестяще дебютировал на Хельсинкских играх бразилец Ферейра да Силва, установивший в тройном прыжке мировой рекорд. Через 4 года ему не оказалось равных и на играх в Мельбурне. Настоящим героем Олимпиады стал чехословацкий бегун Эмиль Затопек, завоевавший 3 золотые медали на самых трудных дистанциях в 5000, 10000 метров и в марафонском забеге. При этом на каждой дистанции он устанавливал олимпийские рекорды.  У всех на устах тогда были фамилии наших гимнасток Нины Бочаровой, Марины Гороховской, гимнастов Муратова, Чукарина, гребца Юрия Тюкалова. Удивительной была судьба одного из самых ярких спортсменов Олимпиады Виктора Чукарина. После окончания в 1941 году техникума физической культуры он сразу ушел на фронт – началась война. Уже в начале войны артиллерийская часть, в которой служил Виктор Чукарин, оказалась в окружении, и он попал в плен. Почти 4 года Виктор Чукарин провел в немецких концлагерях. В 1945 году он возвратился домой с подорванным здоровьем, что не позволяло и думать о серьезных занятиях спортом. Однако годы упорного труда сделали свое дело. В 1949 году Чукарин впервые стал чемпионом СССР. Олимпийский успех в многоборье на Играх 1952 года ему удалось повторить уже в возрасте 35 лет на Играх Олимпиады в Мельбурне.

Драматично сложились события, связанные с нашей олимпийской футбольной командой. Ещё в 1946 году СССР вступил в ФИФА и получил право встречаться со всеми иностранными командами. Однако до 1952 года это право практически не использовалось, а сборная СССР даже не собиралась. А тут решили сформировать сборную по футболу для участия в Олимпиаде. Для отбора игроков в сборную решили провести серию международных товарищеских матчей со странами соцлагеря. Менее, чем за 2 месяца сборная провела 9 матчей с сильными соперниками и добилась отличных результатов: 5 побед, 3 ничьи и 1 поражение при соотношении мячей  16:10. Однако на Олимпийские игры сборная СССР не попала. Обыграв в предварительных играх Болгарию, сборная потерпела поражение от югославов. При этом проигрывая в первом матче со счетом 1:5, сборной чудом удалось переломить ход игры и свести матч к ничьей 5:5. Однако через день в повторной игре советские футболисты уступили 1:3 и выбыли из дальнейшей борьбы. Кстати, мяч престижа забил легендарный Всеволод Бобров. Поскольку проиграли нашим идеологическим противникам, разразился скандал. По личной инициативе Сталина были расформированы московские команды ЦСКА и ВВС, футболисты которых составляли костяк сборной. Сама сборная прекратила  существование на два года. Очень демократичное решение, не правда ли?

В неофициальном командном зачете спортсмены СССР и США набрали на Олимпиаде одинаковое количество очков – по 494. Однако американские спортсмены получили намного больше золотых медалей – 40, в то время как у спортсменов СССР их оказалось 22.

Хельсинкская Олимпиада вошла в историю как Игры, которые забыл закрыть пребывавший в весьма приличном возрасте тогдашний президент МОК Зигфрид Эдстрём. Произнеся пространную речь на заключительной торжественной церемонии, он не закончил её предписанными Олимпийской хартией словами: «Объявляю Игры ХУ Олимпиады закрытыми».

На заседании Международного Олимпийского комитета (МОК) в Хельсинки была принята отставка 82-летнего Эдстрёма, и новым президентом МОК был избран американец Эвери Брендедж, который пробыл на этом посту целых 20 лет, до 1972 года.

*              *               *

Из важных спортивных событий чуть не упустил результаты первого послевоенного матча на первенство мира по шахматам среди женщин. В 1950 году на шахматный Олимп поднялась 46-летняя советская шахматистка Людмила Владимировна Руденко. Она стала всего лишь второй чемпионкой мира, в то время как у мужчин-шахматистов к этому времени чемпион мира был уже шестой. Объясняется это тем, что первый чемпионат мира среди женщин был разыгран в 1927 году, аж через 41 год после первого чемпионата среди мужчин. Известный советский шахматист, претендент на мировое первенство Пауль Керес шутил, утверждая, что «женщины отстают от мужчин, потому что не могут молчать пять часов подряд во время партии».

А ранее первой чемпионкой мира стала в 21 год талантливая шахматистка чешка Вера Менчик. Вера с родителями переехала в Англию и жила в г. Гастингсе, известном своим традиционным международным шахматным турниром. Вере Менчик дважды проигрывал на турнирах будущий чемпион мира голландец Макс Эйве. Преимущество её над современницами было безоговорочным. Она восемь раз выигрывала мировое первенство. К сожалению, война не обошла чемпионку стороной: в конце июня 1944 года немецкий снаряд ФАУ попал в дом, где жила Менчик, и она погибла. Ей было всего 38 лет.

Людмила Руденко удерживала свое высокое звание до 1953 года. Она прожила долгую жизнь, никогда не расставаясь с любимой игрой. Умерла она в 1986 году в 82 года. Именно она открыла многолетнее царствование советских шахматных королев.

Третьей чемпионкой мира в 1953 году опять стала советская шахматистка – Елизавета Ивановна Быкова. По свидетельству современников была она очень маленького роста, и ей приходилось подкладывать две коробки от шахмат, чтобы доставать до шахматного столика. Как и её предшественница, Быкова стала чемпионкой в зрелом возрасте и удерживала это звание  на протяжении трех лет, до 1956 года.

*            *            *

Но вернусь к институтским делам. Ранее я уже упоминал, что Дима был сыном заведующего кафедрой «Электрические сети»  Василия Дмитриевича Холмского. Мне доводилось неоднократно у них бывать после занятий по приглашению Димы. Жили они в одном из институтских домов для преподавательского состава, расположенных рядом с  КПИ по улице Политехнической. Мама Димы, Мария Исааковна, производила на меня впечатление этакой холёной советской барыни.  Таких молодящихся женщин в старину звали светскими львицами. Если она не собиралась на прогулку, то мы каждый раз заставали её в каком-то новом роскошном японском халате. Она, естественно, не работала, что оправдывалось двумя детьми (у Димы была младшая сестра-школьница) и весьма приличной зарплатой мужа-ученого. Тем не менее, в доме ещё была приходящая домработница.

Отец Димы, Василий Дмитриевич, был настоящим трудягой. После чтения лекций в институте он закрывался дома в своём кабинете и кропал статьи в научные журналы, правил гранки своей очередной книги, готовил докторскую диссертацию, которую впоследствии блестяще защитил. О блестящей защите говорю с полной ответственностью, так как вся наша группа была свидетелем этого важного события в жизни нашего всеми уважаемого руководителя. На консультации по нашим курсовым и дипломным работам он, как правило, приглашал нас домой в свой кабинет. Раскрытыми книгами, журналами с закладками, развернутыми газетами был завален весь огромный письменный стол, диван и все стулья. Он осторожно освобождал край стола и терпеливо изучал наши проекты. Тем временем  домработница ввозила никелированный столик на колёсиках, и Мария Исааковна поила нас чаем с печеньем, расспрашивая  о студенческом житье-бытье. Я понимал, что делает она это из приличия, так как не сомневался, что все студенческие новости она во всех подробностях уже знает от своего Димы.

Кстати, Дима закончил школу с золотой медалью, в институте учился на  пятерки,  закончил его с красным дипломом, поступил в аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию, женился, однако судьба отвела ему короткую жизнь. Он умер в 30 лет от лейкемии.

Я мало что помню о Науме Израилевском. Был он киевлянином, но жил в каких-то стесненных условиях. В основном мы с ним вместе часто готовились у меня дома к экзаменам. Будучи хорошим, отзывчивым товарищем, он был единодушно избран старостой группы. Активно участвовал в общественной жизни факультета. К сожалению, очень много курил. На четвертом курсе влюбился в пятикурсницу с нашего факультета Ларису Конникову, иногороднюю, проживавшую в общежитии, такую же активную общественницу, как и он.  Вскоре они поженились, но выглядело это довольно странно, поскольку он жил у себя дома в своих стесненных условиях, а она у себя в общежитии. После защиты диплома она уехала по распределению, целый год семейная жизнь у них протекала по переписке, а затем он получил назначение по месту её работы.

А вот о Пете Беленьком мне есть что рассказать. Это была уникальная личность. Прибыл он из небольшого молдавского городка, а посему получил место в общежитии. Будучи умнейшим мужиком, он систематически злоупотреблял своими незаурядными способностями. Первые пары он фактически никогда не посещал – отсыпался после какой-нибудь очередной студенческой пьянки. Дело в том, что он был просто незаменим в компаниях, поэтому приглашался на все дни рождения и празднования. Однако лекции профессора Кильчевского он после первого семестра первого курса никогда не игнорировал. Причина состояла в том, что Николай Александрович Кильчевский, читавший нам курс «Теоретическая механика», обладал феноменальной памятью и запоминал всех отсутствовавших в аудитории. Это при том, что на его лекциях  сидел весь курс, то есть свыше ста человек.  Бедолаг, пропустивших лекции, он допытывал на экзамене с особым пристрастием, а наука, которой он себя посвятил, была весьма непроста.  Так вот, Петя пострадал на первом курсе в первом же семестре, лишившись стипендии из-за первого и, надо отдать ему должное, последнего «хвоста». Думаю, мало кто не знает, что «хвост» – это необходимость договариваться о повторной сдаче экзамена.

В институте Пётр появлялся, держа под мышкой общую тетрадь, в которой чисто условно пытался конспектировать и вести домашние задания более, чем по двум десяткам дисциплин. То есть, я хочу этим сказать, что своих конспектов у него никогда не водилось. За два дня до экзамена, который должна была сдавать наша группа, он одалживал конспект у кого-либо из смежной группы, в которой этот экзамен уже был или должен был состояться позже. Как он умудрялся разобраться в чужом конспекте за два дня и две ночи для всех оставалось тайной, но, придя на экзамен бледный и с воспаленными глазами, он неизменно получал в худшем случае четверку. И это при том, что наши примерные середнячки со своими подробнейшими конспектами во многих случаях еле вытягивали на тройки.

Вместе с общей тетрадью у него под мышкой всегда была какая-нибудь интересная, зачастую очень редкая книга. Это могло быть что-то из области экзотических религий, психологии, новых открытий, это могла быть поэзия неиздававшихся с 20-х годов Максимиллиана Волошина, Бальмонта, Сологуба, Андрея Белого, Велимира Хлебникова или Игоря Северянина. Он знал массу свежих анекдотов и умел их образно рассказать. В общем, с этим человеком было очень интересно, но вместе с тем все мои попытки, да и не только мои, убедить его как-то упорядочить свою жизнь не имели успеха.

В начале 80-х годов он разыскал меня в Киеве и прислал мне письмо. В письме он рассказал о себе, что женился, у него два сына, работает инженером-диспетчером на Каневской ГЭС, тоскует. Приглашал меня погостить на их базе отдыха. У меня в то время были какие-то проблемы со здоровьем, и я отказался. Вместе с тем мне стало обидно за него и горько на душе, что такой талантливый человек фактически так и не нашел себя, растратив по мелочам свои незаурядные способности из-за своей безалаберности и нецелеустремленности.

С Петром Моисеевичем Беленьким у меня связано одно знакомство, которое определило какой-то след в моей юности и, в какой-то мере, расширило мой жизненный кругозор. В нашем институте училось очень много иностранцев из стран так называемого по тем временам «социалистического лагеря»: венгров, поляков, болгар, албанцев. Однажды, когда мы учились на втором курсе, Петя предложил мне поучаствовать в одной вечеринке совместно с албанцами и поляками. Я решил, что это мероприятие будет проходить в общежитии, но оказался неправ. Всей гурьбой на такси мы приехали в самый центр города и остановились на улице К.Маркса (теперь улица архитектора Городецкого) возле углового дома напротив драмтеатра им. И.Франко. Поднявшись лифтом на третий или четвертый этаж, мы попали в огромную, шикарно обставленную четырехкомнатную квартиру. Нас встречали шесть или семь разодетых молодых девиц и мужчина и женщина средних лет, которые оказались родителями одной из них. Я сразу обратил внимание на скромного вида девушку с пепельными волосами и печальными глазами. Звали её Эвелина, или просто Лина. После взаимного знакомства все уселись за большой стол, обильно уставленный яствами и напитками, дополненными привезенными нами бутылками со спиртным. Вел это застолье хозяин дома, водка и вино лились рекой, в ход пошли песни – польские, албанские, русские, украинские. Впоследствии я узнал, что наш тамада был то ли замминистра, то ли начальником какого-то крупного главка. Запомнился мне почему-то на всю жизнь припев песни довольно вольного содержания, которую он заставлял разучивать гостей. Вот как  звучал этот припев: «Эх, масло, масло, масло! Лампочка погасла, потому что не хватило в ней полфунта масла!» Затем начались танцы, крутили на паркете бутылку из-под шампанского с последующими поцелуями, становились друг к другу спинами и при одновременном повороте в одну сторону опять целовались, потом целовались уже просто по взаимному согласию. Закончилась эта вакханалия далеко заполночь. Лину провожал, конечно, я, хотя были конкуренты.

С этого дня у Лины уже не было от меня покоя. Жила она на улице Гоголевской в очень старом доме с мамой, младшей сестрой Наной (Наиной) и, не удивляйтесь, с годовалой дочерью. О своей прошлой жизни она категорически отказалась что-либо мне рассказывать, но мои ухаживания принимала с явным удовольствием. Я приходил один-два раза в неделю, а то и чаще. Приносил моей пассии цветы, или тортик, мы садились на кухне пить чай, иногда помогал школьнице Нане решать задачки. Лина сама шила себе довольно экзотические наряды, очень много вязала, а я терпеливо помогал раскручивать и сматывать в клубки шерсть. Работала она машинисткой в главке у отца подруги, в доме которой мы познакомились, часто брала работу на дом. Она убеждала меня в бесперспективности моих ухаживаний и тут же спрашивала, когда я снова приду.

В жизни моей было немало мимолетных увлечений,  но почему-то запомнилась именно эта платоническая любовь к взрослой женщине. Она была старше меня на четыре года, ей – 22, а мне – только 18, ей нужно было думать о своем будущем и о будущем своего ребенка. Что в этом плане мог ей дать студент-второкурсник? Одним словом, почти сюжет с бедным художником из песни Пугачевой «Миллион роз». Не помню как закончилась эта идиллия. Кажется, я уехал на курсовую практику, потом были военные лагеря.

Через много лет судьба свела меня с сестрой Эвелины – Наиной. Мы с ней, оказалось, работали вместе в Производственном  объединении им. Королева. Она рассказала мне, что Лина ездила в туристскую поездку в Венгрию, там познакомилась с венгром-профессором медицины и вышла за него замуж. Муж недавно умер, живет она одна в большом собственном доме в центральном районе Будапешта. Дочь ее вышла замуж и живет в Америке. Нана дала мне ее номер телефона и предложила поздравить с днем рождения. «Она вас очень часто вспоминала» – сказала она, и это послужило для меня аргументом. Мой звонок действительно обрадовал 73-летнюю старушку. Это чувствовалось по её голосу на том конце телефонного провода. Но что меня поразило, так это её просьба подождать минуту у телефона, после чего она прочитала мне стихи, которые я ей когда-то посвятил.

*        *       *

В отличие от других вузов в те времена выпускников КПИ на воинскую службу не призывали. Связано это было с тем, что мы, то есть, студенты мужского пола отбывали воинскую повинность в военных лагерях. Завершалось прохождение лагерной службы сдачей зачетов и присвоением звания младшего лейтенанта войск связи.

Но до получения этого звания офицеры-сверхсрочники выжимали из нас сорок потов. Однако начнем с начала. Разместили нас в палатках недалеко от Киева, под Броварами. Переодели сразу же в солдатскую форму: выдали гимнастерку, галифе, пилотку, ремень, сапоги и портянки. Весь этот набор был, конечно, выражаясь армейским языком, – б/у, то есть, он уже был в употреблении какими-то нашими предшественниками, но выстиран и выутюжен. Отдельно каждый из нас  получил звездочку для пилотки, солдатские погоны и пару подворотничков. Подворотничок следовало пришивать изнутри к воротнику гимнастерки, а так как строевые учения проходили в условиях повышенной запыленности, то этим кропотливым, прямо скажем немужским делом приходилось заниматься почти ежедневно, включая стирку запасного подворотничка. Пришивать нужно было таким образом, чтобы из-за кромки воротника гимнастерки выглядывала узкая белоснежная полоска края подворотничка. Сразу скажу, что, вроде бы,  мне не повезло, но впоследствии оказалось, что это несет для меня целый ряд преимуществ. Речь идёт о том, что непредусмотрительные армейские интенданты не рассчитали, что в нашей доблестной армии могут служить такие молодцы, как я: рост – 191 см, размер обуви – 45. Поэтому, когда я одел самую большую гимнастерку, то рукава ее спустились только чуть ниже локтей, а когда одел самые длинные брюки, то они спустились чуть ниже колен. Что касается сапог, то сыскать сапоги больше 44-го размера ни в нашей ни в соседней воинской части не удалось. Всю свою воинскую страду я проходил в своих старых кедах (кроссовки в те времена ещё не изобрели). Теперь попробуйте себе представить бравого воина, каким выглядел тогда автор этих строк, принимая 1 августа 1951 года присягу на верность служению Советскому Союзу.

В шесть утра горнист играл «подъём», следовало построение поротно в одних только брюках и сапогах (и я – в тапочках), перекличка, общая зарядка и получасовой бег. Легко себе представить, какое это было удовольствие в тяжелых кирзовых сапогах. И тут проявилось первое преимущество – я бегал в спортивных тапочках. Взмыленные, как лошади, мы шли умываться, по десятиминутной готовности одевались и становились в строй.  Ротный проверял нашу солдатскую выправку, то есть, на месте ли все пуговицы, начищены ли пуговицы и пряжка ремня до блеска, сияют ли начищенные сапоги, правильно ли пришиты белоснежные подворотнички. Из нерадивых сразу определялись первые кандидаты на внеочередные наряды на кухню. После этого нас вели на кормёжку в столовую.

Помимо изнурительной строевой подготовки на лагерном плацу под палящим августовским солнцем, нам читали лекции о современном вооружении советской и иностранных армий,  о тактике ведения боя, об обеспечении подразделений армии двусторонней проводной и радиосвязью. Более интересными были занятия в тире – стрельба из пистолета и винтовки.

Меня постоянно подводило мое обостренное чувство юмора. Мои реплики, вызывавшие хохот в строю, требовали реакции со стороны нашего ротного командира, каковым был старший лейтенант Синяк. Синяк вызывал меня из строя, давал команду «кру-у-гом!» и предлагал познакомиться составу нашей роты с рядовым Шустером, который завтра будет отбывать внеочередной наряд на кухне. Это означало, что я завтра буду полдня чистить картошку на весь батальон, а также, что было пострашнее, после обеда мне предстоит чистить огромный армейский котел. Работа с котлом, прямо скажем, была сущим издевательством над человеком. Представьте, когда тебе после обеда предстоит перегнувшись вниз головой драить этот чертов котел, да ещё передавив живот краем котла. Надо было быть очень сдержанным интеллигентным человеком, чтобы самому не запакостить уже наполовину отмытый котел.

Поводом для недовольства моего ротного, естественно, служил и мой внешний облик, который портил, с его точки зрения,  вид всей колонны. Стоит в первом ряду на левом фланге этакое высоченное чучело, у которого торчат из обмундирования руки и ноги, да еще оно и в затрапезных тапочках. А по команде «равняйсь!» все поворачивают в его сторону голову и не могут сдержать смех. Во многом меня выручало то, что к этому времени у меня прорезался голос, и ни один кандидат в запевалы не выдерживал со мной никаких сравнений. Когда я на строевой низким баритоном зычно запевал «Не плачь, девчонка, пройдут дожди; солдат вернется – ты только жди», хмурое лицо Синяка светлело, и он готов был мне многое простить. Однако, когда я однажды в темпе марша запел «Шаланды полные кефали», мне на следующий день опять пришлось нырять в проклятый котел.

К концу лагерных сборов был объявлен трехдневный поход с полной выкладкой, то есть, с шинелью, ружьем, с 25-тикилограммовыми катушками с проводами, с сухим пайком, а я, стоя у ворот, скромно провожал стройные ряды моих товарищей – из-за отсутствия сапог меня в поход не взяли. Промучили там бедняг нещадно, а я эти три дня загорал на солнышке и читал детектив. Нет худа без добра!

 

 

 

 

        

 

 

 

Александр Парунов (Шустер)

Автор блога "Жизнь в Киеве".

Похожие статьи для Вас:

6 коммент.

  1. Ольга /

    Уважаемый Александр! Я хорошо Вас помню, потому что Вы были у меня руководителем производственной практики в далеком 1961 году. Но я хочу Вам рассказать о судьбе Дмитрия Васильевича Холмского, потому что несколько лет работала с ним в одном отделе в Киевском институте автоматике, а в последние годы своей жизни он жил в нашем доме.
    В конце 80-х он защитил докторскую диссертацию. Умер он внезапно от сердечного приступа во время командировки в Москву в августе 1991 года. Похоронен возле своих родителей на Берковцах. Там же в 2009 году похоронили его сестру Женю. Если Вас интересует судьба его жен и детей, то могу рассказать и о них. А за воспоминания о Киеве большое Вам спасибо.
    С уважением Ольга Хлобыстова (Самойленко).

    • Александр Парунов (Шустер) /

      Большое вам спасибо, Ольга, за ваш отклик на моё Обозрение. Благодарю за печальные сведения, касающихся моего однокурсника и даже, можно сказать, друга – Димы Холмского. Мне уже 85, так что скоро с ним встретимся. С уважением, А.Парунов

  2. Александр Зырянов /

    Почему-то застрял вниманием на составе студенческих групп. Как много было в них еврейских парней и девушек. В мои студенческие годы (конец 60-х) их тоже было много, хотя уже существовали какие-то “процентовки”… В конце “нулевых” 21 века (ну… несколько лет назад) работал я преподавателем в одном из университетов. За несколько лет на тех потоках, где я читал лекции, вел семинары мне встретилось…. ну, может быть, студентов 5 – евреев. И всё… Мне кажется это очень грустным… мы, думаю, что-то потеряли в своей жизни… Те ребята, о которых я говорю, очень часто были интересными, порой незаурядными людьми…
    Извините, если я внес какую-то национальную струю в эти комментарии (тем более не украинскую), но… такие уж ассоциации и личные воспоминания у меня возникли. За них опять спасибо автору )))

  3. Очередная интереснейшая история!

    А сколько всего времени длились те военные сборы?

    • Спасибо за положительный отзыв. Военные лагеря для студентов Кпи были обязательны на 2-ом и 4-ом курсах. Каждый раз следовало оттрубить целый месяц. Условия для обычных студентов были ой какие нелёгкие, а для такого крупногабаритного как я, если не зарабатывал наряды вне очереди, жизнь могла даже показаться курортом.В тапочках меня старались особенно не демонстрировать: как никак армия, а у меня уже вид военнопленного.Тем не менее, звание лейтенанта войск связи мне присвоили

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.