Для тех, кому интересен славный город Киев

Война. Эвакуация. Жизнь в оккупации. Годы 1941-1943

Глава 4. Война. Эвакуация. Жизнь в оккупации. Годы 1941-1943

Настало воскресенье 22-е июня 1941 года. В этот день, первый день войны, мне уже довелось увидеть над Киевом первые немецкие самолеты. Их было три, на очень большой высоте в окружении очень редких маленьких белых облачков – разрывов зенитных снарядов. Насколько я помню, за время моего пребывания в Киеве до эвакуации немцы город ни разу не бомбили, хотя их самолеты пролетали над Киевом на большой высоте целыми эскадрильями. Тем не менее, Гражданская оборона города выдала предписание во дворе каждого дома рыть укрытия. На специально рассчитанном расстоянии от дома наши мужчины за пару дней вырыли во дворе на месте цветника траншею, закрыли ее досками и сверху забросали землёй. Естественно, это сооружение при первой же бомбе стало бы могильником для всех, кто в нём бы находился. Ну, а для меня этот погреб стал местом развлечений с друзьями.

Война набирала обороты. В соответствии с положением военного времени дяде Мише пришлось расстаться с радиоприёмником и сдать его в какую-то государственную контору. Репродуктор-тарелка, которая висела в дедушкиной комнате, приносила удручающие для моих родных известия. Шел июль 41-го года. Отца уже мобилизовали, дядя Миша тоже уже получил мобилизационное предписание. Состоялся семейный совет, на котором дядя Миша настоял на том, что если мы хотим, чтобы тетя Ира и сын Юра остались живы, им, как семье коммуниста, нужно эвакуироваться до его ухода в армию. У дяди Миши был друг-сослуживец Изя Кацнельсон, который по вполне понятным соображениям тоже считал необходимым вывезти свою семью. Они скооперировались и добились у себя в Министерстве получения машины-полуторки и необходимых сопроводительных документов. И тут моя мама не выдержала и, узнав, что в машине будет место, вопреки уговорам дедушки и бабушки остаться с ними, приняла решение, что едет тоже. Естественно, со мной. Всё было решено головокружительно быстро, сборы были просто стремительными – боялись, что машину ввиду всё ухудшающегося положения на фронтах могут забрать. Тяжелое прощание с остающимися дедушкой и бабушкой, и вот мы уже в пути.
Команда, следовавшая в машине, состояла из четырех семей: мы с мамой, тётя Ира с моим двоюродным братом Юрой, тётя Лида – жена Изи Кацнельсона с сыном Валерием, и жена водителя с грудным ребенком. Если учесть, что Юре и Валере было чуть больше годика, то я в свои девять лет должен был считать себя там почти взрослым мужчиной.

Сейчас трудно себе даже представить, что пережили в дороге бедные наши матери. Сразу же каждая из них обнаружила, что забыла взять с собой что-нибудь крайне необходимое. Например, маленькие дети без горшков в подпрыгивающей машине не могли сходить ни по малой, ни по большой нужде, и из-за этого часто приходилось останавливать машину. Машина не была оборудована тентом, а лето в тот год было чрезвычайно жарким – всё время всем ужасно хотелось пить. От жары взятая с собой еда портилась, молоко, нужное детям, скисало.

В дороге в этих условиях мы пробыли целых два дня, проехав почти 900 км. Приехали в поселок Буденновку, что возле Мариуполя (тогдашнего г. Жданова), где жили родители тёти Лиды. Тётя Ира с Юрой поселилась с тётей Лидой, а мы с мамой быстро нашли для себя комнату в доме на самой окраине. Помню, что место, где стоял этот сельский дом, было просто замечательное – рядом большой зеленый луг, чуть пройти – небольшой обрыв и речушка, ещё дальше – проселочная дорога и мостик.

Кто были хозяева дома, совершенно не помню, но помню, что отношения сложились очень тёплые: мама умела налаживать дружеские отношения. Кое-какие подробности нашей жизни сохранились в памяти. Мама устроилась на работу бухгалтером на местный хлебозавод – теперь у нас всегда были свежие булочки, а это в условиях карточной системы, которая вскоре была введена в Будённовке, было большим подспорьем. Чтобы я не скучал и не бегал один по улицам, мама купила мне тетрадки и цветные карандаши, сажала меня на работе за свободный стол, и я рисовал или читал, а она работала. Иногда давала мне задание – разграфить какие-то бухгалтерские формы.

В сентябре определили меня во 2-ой класс местной школы. Но проучился я недолго – в начале октября уже ясно слышалась канонада со стороны приближающегося фронта. Вскоре через поселок потянулись отступающие советские войска, шли в основном пешим строем. Жители с ужасом обсуждали свою дальнейшую судьбу. А дальше произошли странные события: полное безвластие и повсеместное разграбление магазинов в течение двух или трех дней. На улицах валялись унесенные книги из книжных магазинов, возле продуктового магазина была рассыпана на тротуаре мука и сахар. Мы с мамой ходили по улицам и с ужасом глядели на этот бедлам. В скверике я поднял оброненную кем-то «Историю древнего мира» для 5-го класса, и она стала надолго предметом моего развлечения.

Только к концу третьего дня за речкой на проселочной дороге появились немецкие мотоциклисты. Ехали они по двое на мотоциклах с коляской, медленно, иногда останавливались, и мы поняли, что наступает какой-то неизвестный, непонятный этап в нашей жизни. Непонятным, правда, он был ещё раньше: как это без единого выстрела, за три дня до прихода немцев наши войска покинули город. До ума простых жителей не доходили планы наших великих военных стратегов.

В человеке природой заложено умение приспосабливаться к окружающей обстановке. Нам уже не казалось необычным, что под нашим домом, как и под другими, стоит немецкий грузовик, а в свободных комнатах разместились по пять-шесть немецких солдат. В подавляющем большинстве это были обычные люди с мирными профессиями, которые так же, как и мы, хотели мирной жизни и были убеждены, что война вот-вот закончится. Они показывали семейные фотографии с женами и детьми, пытались нам что-то рассказать о своем городе, кое-что даже подбрасывали нам из своих продуктов. И с обывательской точки зрения, мы уже не боялись немцев, а боялись советских самолетов.

Дело в том, что Будённовка находилась в нескольких километрах от берега Азовского моря, на противоположном берегу которого в г. Ейске был большой советский военный аэродром. И вот, как только темнело, над нашими головами раздавался гул советских бомбардировщиков, направлявшихся на бомбёжку в сторону Донецка, Луганска, Запорожья. Мы уже научились чётко различать гул моторов советских самолетов от гула самолётов немецких. Поскольку в Буденновке размещались немецкие части, то немцы открывали огонь из зенитных орудий, а в ответ получали часть бомбовой загрузки самолетов. Возле нашего дома стоял немецкий грузовик, и мы боялись оставаться дома. Приходилось с вечера отправляться в центр поселка, где население пряталось в каком-то бетонном бункере. Землю сотрясали разрывы бомб, звучала непрерывная какофония зениток – это был в моём детском представлении кромешный ад. Мама произносила шёпотом одну молитву за другой, а я, весь дрожа, упрашивал её молиться ещё и ещё, несмотря на то, что считал себя безбожником. Мы могли чувствовать себя людьми и спокойно спать только тогда, когда стояла нелётная погода, то есть небо покрывалось тучами.

Как я уже сказал, налёты бывали обычно ночью. Но однажды днём, когда мы с мамой стояли возле нашего дома и беседовали с хозяйкой, в небе на довольно большой высоте появился самолет. Мы были в полной уверенности, что это немец. И вдруг метрах в ста от нас взвился вверх фонтанчик земли, а вслед за этим раздался даже не взрыв, а громкий хлопок. Мы даже не успели испугаться, как в двух шагах от нас упали два небольших зазубренных железных осколка. Когда самолет исчез, мы подошли к месту падения бомбы. Воронка была совсем небольшая, но осколков мы нашли немало. А для того, чтобы с нами случилось несчастье, разве нужен был большой осколок?

Мама прослышала, что в Мариуполе стоят какие-то словацкие части, которые вроде бы периодически отправляют машину в Киев за медикаментами (словаки, в отличие от чехов, воевали на стороне немцев). Мысль о возможности возвращения домой, в Киев, созрела в её голове немедленно. Она тут же собралась к словакам в Мариуполь, добралась туда на попутной машине и обо всем с ними договорилась. Уже в начале января 1942 года к нашему дому подъехал большой крытый военный грузовик, и вышедший из кабины офицер в светло-зеленой форме на почти родном мне языке скомандовал нам погрузку. С нами, конечно же, ехала и тётя Ира с Юрой. Нужно отдать словакам должное, отнеслись они к нам самым наилучшим образом. В ту зиму стояли 20-тиградусные морозы, поэтому словаки выделили нам одеяла, в которые каждый из нас закутался с головой. Ночевали мы в каком-то городе в словацком лазарете. Нас накормили там картофельным пюре с мелко нарезанным солёным огурцом, и отогревали чаем с сахарином. Можно себе представить, как мы замерзли и проголодались, если я спустя столько лет помню эти подробности, а картофельное пюре с солёным огурцом осталось моим любимым блюдом на всю жизнь.

К концу второго дня пути мы приехали в Киев. Не буду долго останавливаться на встрече – были долгие объятия и слёзы радости у соскучившихся постаревших бабушки и дедушки, для которых наш приезд был полной неожиданностью. А для нас было неожиданностью, что вышел нас встречать и мой папа. Оказывается, в самом начале войны его часть попала в окружение под г. Пирятин, но отец был немцами освобожден из лагеря военнопленных, как имеющий родителей с бывшим австрийским подданством.

Мы все были огорошены кучей разных новостей. Дедушка рассказал, что на третий день после того, как Киев заняли немцы, начались страшные взрывы на Крещатике. Фактически полностью разрушены все здания по обе стороны от ул. Ленина до пл. Ленинского комсомола, включая прекрасные кинотеатры. Взорван наш любимый цирк. На Крещатике чудом уцелел лишь Центральный универмаг. Арестовали дядю Колю, мужа тети Маруси, папиной сестры. Тетя Маруся по секрету рассказала, что Жовтневый райком партии оставил его, как коммуниста, для работы в подполье на оккупированной территории, но, судя по тому, как за ним уверенно пришли немцы, на него кто-то им донёс. Больше о его судьбе никогда никто ничего не узнал.

Вид площади Калинина (сейчас – Майдан Незалежности)

 

В Киеве выходят две газеты: одна на украинском языке – «Нове українське слово», и одна на русском (названия не помню). Газеты пестрят карикатурами на Сталина, сообщают о решениях Городской управы. Населению выданы карточки на паек хлеба, пшена, спичек, соли. Хлеб, когда начинаешь резать, почти весь рассыпается, так как его пекут наполовину из проса. Чтобы не протянуть ноги от голода, приходится ходить на «толчок» продавать кое-какие вещи, вернее менять их на продукты. Самый популярный в этом отношении был «Евбаз» (Еврейский базар), который занимал нынешнюю площадь Победы. Однако со временем это занятие стало опасным: немцы и украинские полицаи устраивали на базарах и в других людных местах облавы и отбирали народ помоложе для отправки на работу в Германию. Кстати, сначала это предлагалось на добровольных началах через газету и уличные объявления, но ожидаемого немцами отклика среди населения не нашло.

Дедушка пошел со мной показать мне изменения в центре города. По сравнению с Будённовкой бросалось в глаза большое количество немцев на улицах. Все окна в домах были заклеены крест накрест бумажными лентами. Крещатик представлял собой сплошные развалины. В некоторых разрушенных домах сохранились части кирпичных стен без перекрытий, но в большинстве случаев от роскошных многоэтажных зданий дореволюционной застройки остались лишь огромные горы битого кирпича. Трудно себе даже представить, сколько нужно было заложить взрывчатки, чтобы получить такой ужасный результат. Посреди улицы была расчищена от развалин лишь узкая полоса для движения транспорта. Под транспортом я имею в виду «Опели» с немецкими офицерами и крытые военные грузовики.

При взятии Киева пострадал университет

Почти все мои приятели из соседних домов оказались на месте: Жора из 13-го, Витька-«Хорёк» из 4-го, Роман из 3-го, Володька из 8-го дома. Кто-то из них был на год старше, кто-то – на год младше, но по интересам нас можно было всех считать одногодками. Играли мы в футбол, в «майки» (когда нужно как можно дольше продержать в воздухе кусочек меха с пришитым к нему кусочком свинца, подбивая его ногой вверх ), в «коцы» (на кон в виде кирпича устанавливалась горка вносимых игроками монет, с определенного расстояния к этому кирпичу бросали участники игры специальный железный кружок и в зависимости от расстояния этого кружка от кирпича устанавливалась очередность – кому первому, а кому за ним, бить ребром пятака по кучке монет, чтобы их побольше перевернулось с решки на орел: которые перевернулись – те твои). Играли в ножика, когда кончиком ножа очерчивался на земле большой круг, который затем делился на равные части (так называемые государства) для каждого из двух-трех участников. Задача состояла в том, чтобы специальным приёмом метания ножика на территорию соседа (ножик должен был встрять в землю торчком) отхватить у него часть территории. Продолжалось это до тех пор, пока или ножик неудачно встрянет и тогда начинает играть противник, или территорию противника до того искромсают, что на ней не помещается даже его одна нога – тогда он проиграл.

Ещё было среди нас очень престижным иметь железное колесо и специально выгнутую из толстой проволоки каталку. Этой каталкой можно было толкать перед собой колесо и таким образом вести его по любым дорогам и весям. Занятие, помню, было очень популярным среди мальчишек.

Мальчишки народ очень любопытный и находчивый. На ул. Саксаганского в бывшем Дермато-венерологическом институте немцы устроили «Зондерхауз» (дом терпимости) для офицерского состава. Кто-то из моей компании летом какими-то неведомыми путями нашёл с ул. Паньковской проход к высокому дому в проходном дворе, на чердаке которого устроили наблюдательный пункт, и таким образом мы визуально приобщались к нелицеприятным занятиям, глядя через открытые окна означенного заведения.

Переехав в Киев, мы не уехали от бомбежек. Советские самолёты постоянно совершали ночные налёты на пригороды, где были сосредоточены заводы. Налёты, как правило, сопровождались сбрасыванием на парашютах осветительных ракет, от которых становилось светло, как днём, а от этого становилось ещё страшнее. А то, что произошло в начале июня, осталось в моей памяти до мельчайших подробностей. Ночью завыли сирены, все проснулись. Спустили шторы затемнения и зажгли у дедушки в комнате свечу. Начали работать зенитные орудия, установленные в Киеве в большом количестве. Сначала раздались отдаленные бомбовые разрывы, и вдруг весь наш дом как бы подпрыгнул, раздался страшный взрыв, за ним ещё один, посыпались стекла, с потолка упала часть штукатурки. И дальше наступила пронзительная тишина. Возможно, мне это показалось в эти минуты пережитого ужаса.

Все выбежали на улицу. В кромешной темноте где-то слышались крики. Утром мы обнаружили, что от трехэтажного дома №13 (вот уж действительно проклятое число) остались одни развалины – в дом попали две большие бомбы. Подвал, в котором находилось большинство жильцов, был разрушен фугасной бомбой. Собравшиеся вокруг люди говорили, что оттуда ещё слышны стоны и крики о помощи. Приехали какие-то немецкие офицеры, что-то обсуждали между собой. Во второй половине дня появилось человек тридцать немецких солдат с ломами, кирками, лопатами, дом оцепили веревками и приступили к раскопкам. Мама убрала меня оттуда и больше туда не пускала.

Но для нас самое страшное выяснилось лишь на второй день. Соседи из одноэтажного дома №11 зашли в свою кладовку и обнаружили, что в крыше зияет дыра, а в большом отверстии в полу в глубине виден стабилизатор неразорвавшейся авиабомбы. Кладовка эта была в торце дома, непосредственно прилегающего к нашим воротам. Дальнейшие подробности я не знаю, так как меня отправили к дедушке, папиному отцу. По рассказам родных, немецкие специалисты разобрали торец дома и обезвредили бомбу. Трудно предположить, что бы со всеми нами сталось, если бы она взорвалась.

Когда я через два дня вернулся от дедушки Володи домой, раскопки подвала злополучного тринадцатого дома были закончены – оттуда извлекли трупы большинства жильцов. Финал был для меня воистину ужасен – я увидел едущую по нашей улице вереницу подвод, на которых вывозили трупы погибших, извлеченных из подвала. Подводы были накрыты брезентом, но из-под него торчали руки, ноги. В одной из этих телег был, конечно, и мой приятель Жора. Я заболел какой-то душевной болезнью и страдал ею больше двух недель – не мог ничего есть, не мог уснуть, меня все время тошнило, родители не знали, что со мной делать. А причина была на поверхности – после моего благополучного беззаботного детства я впервые в жизни столкнулся лицом к лицу с настоящим ужасом, со смертью близкого мне мальчика, настоящим человеческим горем, попытался всё это осмыслить – и сразу повзрослел.

Спустя некоторое время мы узнали, что в тот же день, когда разбомбили нашу улицу, налётом было разрушено с большими жертвами два жилых дома на ул. Лысенко, ещё одна бомба попала в оперный театр, прямо на сцену, но тоже, как и в нашем случае, к счастью, не разорвалась. Так и неясно, по какому принципу производились эти, в конечном счете, варварские бомбометания. Правда, совсем недалеко от нашего дома, по ул. Саксаганского, в бывшей школе размещался венгерский госпиталь – вот и высказывались предположения, что он-то и был мишенью советских бомбардировщиков.
Наступил сентябрь 1942 года. На ул. Караваевской открыли украинскую школу, в которую я был препровожден моими родителями. Поступил я в 3-ий класс, хотя во втором проучился в Будённовке всего полтора месяца. Но меня дома заставляли постоянно работать над собой, так что я чувствовал себя во всеоружии. Учились мы, конечно, в школе без учебников, разве что пользовались задачником по арифметике, да и то с опаской, чтобы не посчитать, скажем, советских коров в советском колхозе при решении какой-нибудь задачки.

В начале 1943-го года появились слухи о разгроме немецких войск под Сталинградом, начале наступления советских войск. Даже в нашей радиотарелке в местных передачах среди старых победных реляций можно было прослышать новые заявления о временной приостановке немецкого наступления в связи с перегруппировкой войск. О том, что для немцев настали тяжелые времена, свидетельствовало появление в Киеве большого количества солдат армий союзников Гитлера. Мы, мальчишки, с интересом рассматривали серую форму итальянских солдат, которые даже в легкие морозцы, не смущаясь, кутались на улицах в одеяла. Были венгры, румыны, болгары. Мы, мальчишки, выпрашивали у них монеты, конфеты, и, как правило, не получали отказа.

Мне к этому времени было уже совсем невтерпёж узнать, что хранится в большом приземистом шкафу на первом этаже нашей веранды. Я подозревал, что там какие-то книги, которые могут мне доставить удовольствие, ибо к этому времени я уже прочел в нашем доме все, что только могло представлять для меня малейший интерес. Последним прочитанным мною шедевром был необычайно сентиментальный роман «Юность Кати и Вари Солнцевых», над которым в свое время плакала мама и тётя Ира. Автора я не помню, а речь там шла о счастливом детстве и несчастном замужестве обеих девиц.
И вот дедушка с трудом находит заветный ключ и открывает этот таинственный шкаф. Боже мой, какое там открылось моим глаза богатство! Это была литература, которую еще до революции выписывал бывший хозяин нашего дома профессор Бельговский. Литературно-художественные и научно-популярные журналы «Нива», «Вокруг света», «Природа и люди», литературно-публицистические журналы «Русская мысль» и «Вестник Европы», подписные литературные приложения к этим журналам, среди которых были полное собрание сочинений Александра Дюма, Фенимора Купера, Райдера Хаггарда, капитана Мариетта, Сельмы Лагерлёф. Это был, наверное, один из самых счастливых дней в моей жизни.

В конце августа, в преддверии трехмесячных оборонительных боев за Киев, немцы приказали всем жителям центральных районов города взять с собой самое необходимое и покинуть свои жилища. Запретной зоной был объявлен огромный район, включая часть Подола, Печерск и центр города. Мы все, включая тётю Иру с маленьким Юрой, переехали на Шулявку в дом дедушки Володи на 4-оё Дачной. Увезли все, что могло поместиться на раздобытой где-то двуколке, включая, конечно же, собрание сочинений Фенимора Купера. Ну, а перед отъездом в доме на Никольско-Ботанической две ночи кипела работа в саду, в сарае, в погребе – закапывали самое ценное из посуды, прятали зимние вещи, обувь, картины.

Трудно восстановить в памяти какие-либо подробности этого периода. Взрослые жили в ожидании грядущих событий, прислушиваясь к далёким орудийным раскатам, обсуждали перспективы дальнейшей жизни, не сомневаясь, что скоро придут наши, все же высказывали осторожные опасения, наслушавшись ужасов из немецкой пропаганды. Я был отрешен от всего окружающего мира, так как мои детские интересы были сосредоточены на судьбе героев Фенимора Купера.

В конце сентября, начале октября сильно похолодало, а все наши теплые вещи остались, в основном, в доме на Никольско-Ботанической. После семейного совета было принято решение рискнуть наведаться домой. Дело в том, что граница запретной зоны проходила по ул. Саксаганского, вернее, по той ее стороне, которая была ближе к центру города, а с ул. Саксаганского до нашего дома было, как говорится, рукой подать. Таким образом, не было необходимости подвергать себя риску, блуждая по улицам зоны: достаточно было только перейти на другую сторону ул. Саксаганского и мы, можно сказать, дома.

Отправились мы вчетвером – дедушка, мама, тетя Ира и я. Как я добился участия в этой миссии, уже не помню. Различными окольными путями мы вышли в квартал между улицами Паньковской и Тарасовской в районе больницы им. Стражеско. Поражало полное безлюдье, нигде никакой охраны – ни немцев, ни украинских полицаев. Мы быстро перебежали через дорогу и проходным двором пробрались в наш сад. Город был настолько вымершим, что просто становилось жутко от тишины, прерываемой лишь далекими орудийными залпами.

Первое, что нас неприятно поразило, было то, что входные двери были приоткрыты. Ну, а дальше уже понятно, что бывает в квартире, если туда заберется грабитель – когда мы поднялись наверх, обнаружили, что все шкафы открыты, ящики комода выдвинуты. Но самое огорчительное нас ждало ещё впереди. Когда мы спустились вниз, чтобы проверить погреб, возле входной двери почему-то лежал топор, которого там не было, когда мы пришли. То есть, пока мы были наверху, какой-то мародер уже успел ретироваться, и кто знает, чем бы закончилась для нас непосредственная с ним встреча. Украдено было немало вещей, но из одежды многое осталось – воры искали драгоценности. Погреб, все-таки, негодяи открыли, несмотря на то, что дедушка предусмотрительно забаррикадировал дверь, надвинув на неё буфет. Украли сервизы, хрусталь. У мамы был красивейший японский чайный сервиз из очень многих предметов. Можно себе представить, каково было мамино огорчение, когда мы с мамой нашли на противоположной стороне улицы лишь несколько чашек и блюдец от этого сервиза: то ли ворюге было тяжело нести, то ли узел с ворованной поклажей развязался. А вот то, что было закопано из вещей в саду возле груши и в сарае, то сохранилось.

Судя по усиливающейся канонаде, звучавшей и днём и ночью, фронт был всё ближе. Однако всё говорило о том, что немцы оказывают ожесточённое сопротивление нашим войскам. У родных возникло опасение, что дело дойдёт до уличных боёв. Посоветовавшись с семьёй дедушкиного брата, решили вместе с ними пробираться к своим знакомым в селе Колонщина Макаровского р-на. Село это носило символическое название, так как было населено, в основном, чешскими колонистами. Транспорта, естественно, никакого не было, поэтому шли пешком, посадив трёхлетнего Юру на двухколёсную тележку и, в расчете на скорое возвращение, погрузив на неё только самые необходимые вещи. Кстати, среди этих вещей сидела в ведре курица. Это было бы преступлением бросить на произвол судьбы или просто зарезать на мясо эту выдающуюся представительницу птичьей фауны. Она попала к нам цыпленком, благодаря моим стараниям стала совершенно ручной, откликалась на присвоенное ей имя Маша, и, что самое удивительное, несла через день крупные яйца с двумя желтками.

По обочине вдоль шоссе тянулись вереницы таких же, как мы, беженцев. Подобная картина была впоследствии отражена во многих фильмах, посвященных войне. Путь нам предстояло пройти немалый – по Житомирскому шоссе километров 25 и пару километров по проселочной дороге вправо от шоссе. Как бы то ни было, но в селе этом мы побывали – это я знаю точно. Потому что в свои 11 лет там впервые влюбился и до сих пор помню Марушку Лингарт, дочку хозяев, у которых мы остановились. Были мы одногодки, сразу нашли общий язык и подружились. Время в Колонщине прошло для меня совершенно незаметно. Но вот в начале ноября пришли в село наши войска, и нам можно было возвращаться домой. Расставание с Марушкой было настоящей трагедией. Сейчас для меня странно, что с моим отъездом наши отношения навсегда прервались. Кажется, связано это было с тем, что их семья уехала на постоянное жительство в Чехословакию.

Обратная дорога была намного тяжелее, потому что навстречу тянулись бесконечные вереницы машин с нашими войсками, танки, бронетранспортеры. Приходилось надолго сворачивать с дороги, используя эти перерывы в движении для отдыха. В память мне врезался один эпизод. Уже на подходе к речке Ирпень из-за лесного массива вынырнул огромный немецкий транспортный самолет с черными крестами на фюзеляже. Летел он на небольшой высоте, очевидно, опасаясь зениток, и при подлете к мосту через Ирпень из него буквально на наших глазах высыпалось пять или шесть небольших бомб. Все бросились врассыпную к кюветам, падая прямо в осеннюю грязь. Раздались близкие разрывы. Всю дальнейшую дорогу все нет-нет да поглядывали на небо, опасаясь очередного наглого налёта. А мост остался в целости и сохранности – немец промазал.

Александр Парунов (Шустер)

Автор блога "Жизнь в Киеве".

Похожие статьи для Вас:

19 коммент.

  1. Лена /

    И еще раз здравствуйте – Вы меня заразили своими историями. Мой папа мне много рассказывал о жизни в Киеве до войны . Он 30-го года. Сейчас живет в ЛА. Жил на ул. Парижская коммуна. Я до сих пор, проходя мимо Михайловского садика, вспоминаю, что именно там он до войны похоронил свою птичку Чижика, кот. съела его кошка. А что стало с кошкой – для меня загадка. Папа был в эвакуации в Куйбышеве, а его отец попал в плен под Киевом, откуда сбежал. (за что после войны отсидел и только посмертно был реабилитирован). А моей одноклассницы папа – Жорик Жук, примерно 37 г.р., жил на ул. Саксаганского (на другой стороне от известного Дома, а потом диспансера) и в эвакуации не был. Он много интересного (и печального) рассказывал (увы, умер), мы даже хотели записать – но хотеть – не значит…. А Вы такой молодец, что пишите. Еще и еще раз спасибо (спасибо много не бывает :) ?

  2. Добрый день Александр! Еще раз благодарю Вас за интересную публикацию! Но хочу заметить, что с темой “Мария Васильевна Волконская” я выступила на научной конференции в Киеве. Мой доклад опубликован в научном сборнике в 2010г. На его основе режиссером Линой Агарковой поставлен фильм.
    А то, что в интернете перепечатываются материалы без ссылок на авторство – это не ново.
    На моей официальной страничке есть видео клип “Старый Ирпень” где я успела запечатлеть дом в котором жила семья Волконских в Ирпене.
    http://www.kultura-irpin.org.ua/?page_id=764

  3. Гари /

    С большим интересом читаю Ваши мемуары. Я моложе Вас (1938), но многое из описанного мне знакомо и вызывает сложные чувства: и ностальгию по детству и юности, прошедшие в Киеве и печаль по ушедшим. Я тоже был эвакуирован из Киева (бабушка, мама, брат 4-х лет и я), бомбежки эшелона, голод и нищета в Казахстане. Тяжело раненный в Сталинграде отец в санитарном поезде проезжал через станцию Чу. Мать с двумя малышами пешком по зимней казахской степи добралась из поселка, где мы жили до станции и мы пару часов пробыли с отцом. Мама сказала, что это он, я его узнать не мог, из под бинтов открыты были только глаза. Он передал нам буханку хлеба и это я помню. Ещё одно переплетение наших воспоминаний: вторая моя бабушка с дочкой и двумя детьми (мои двоюродные братья 2-х и 4-х лет) убежали из Киева и добрались до Мариуполя, но немцы (а может-словаки) догнали их там. Конфетами они моих братьев не угощали. Их загнали в море и расстреляли. Отец их погиб на этой проклятой войне и я только сейчас понял, что означают памятники на старых еврейских кладбищах-деревья со срубленными ветвями. Имен их я не знаю и, к сожалению, нет уже никого, кто мог бы мне назвать их. Александр, я послал сайт моему другу в Израиль, оказалось он вас хорошо знает,вы были нач. цеха на п/я 62, в котором он и ещё пара моих институтских друзей работали. Зовут его Дубинский Михаил m193@smile.net.il. Всего хорошего.

    • Гари, спасибо за то, что написали этот комментарий! Думаю, Александр будет очень тронут, прочитав его…

    • Спасибо, Гари, что откликнулись на публикацию. Надеюсь, в ближайшее время появятся мои заводские воспоминания, что даст возможность пообщаться с былыми производственниками нашего секретного предприятия.Обязательно свяжусь с Михаилом. Ещё раз благодарю за неравнодушие к былому.

  4. Замечательные рассказы о жизни в Киеве. Очень интересно читать воспоминания человека, который сам был свидетелем всех этих событий. Я очень много узнала нового и интересного о своем родном городе. Спасибо большое Вам, Александр!

  5. victor /

    Александр,добрый день ! Спасибо -мне было очень интересно читать ваши воспоминания о Киеве времён оккупации.Мой двоюродный брат Вова Орлик находился там вместе с дедом и бабушкой.Жили они на Жилянской,а мою родную сестру Наташку прятали на дальнем хуторе,так как мама наша была еврейкой.Я же родился в эвакуации в Уфе,отец был на фронте.Вернулись мы с мамой в Киев сразу же после освобождения-отец к этому времени погиб.Стали все вместе жить на Жилянской,так что описанные вами места мне памятны с детства в том числе все проходные дворы.Мой брат Вова тоже написал об этом времени,о школе,о немцах-интонационно очень перекликаются с вашими ощущениями.Спасибо. В.О.

    • Здравствуйте, Виктор! Спасибо за добрые слова в адрес публикации. Должен вам сказать, что читал вами написанное, еле сдерживая эмоции. Ведь ваш двоюродный брат, Вова Орлик, мой соученик по 30-й средней школе.К сожалению, после окончания школы наши пути разошлись, и мы больше не виделись.Мы недавно о нём вспоминали с Юрой Никитиным, который тоже учился в нашем классе, и мы с ним поддерживаем отношения.Если Вова жив-здоров, я очень хотел бы с ним пообщаться. Загляните в главу 5 часть 2 в конце я поместил фотографию нашего 10-го класса. Вова справа внизу. Вот уж действительно пути Господни неисповедимы.

      • Эх, Виктор, как же мне с вами связаться, чтобы Вова Орлик узнал и вспомнил Алика Шустера, с которым проучился вместе целых пять лет после войны.

  6. Спасибо,Katya, за уточнение автора упомянутой мною книги. Я выяснил интересные подробности из жизни семьи писательницы Елизаветы Кондрашовой (1836-1887, которой принесла известность повесть “Дети Солнцевых”, впервые напечатанной в шести номерах журнала “Русские вести”.У них с мужем Василием Кондрашовым в 1860 году родилась дочь Мария.
    Дочь нашла впоследствии продолжение и опубликовала под названием “Юность Кати и Вари Солнцевых”, что я и читал. А в 1903 году была издана полная книга “Дети Солнцевых” с портретом писательницы.
    Очень интересна судьба дочери писательницы Марии Васильевны Кондрашовой. В 1880-х годах она вышла замуж за потомка старинного рода – князя Михаила Николаевича Волконского, писателя, театрального деятеля, редактора журнала “Нива”. Им также была написана книга “Князь Никита Фёдорович”, изданная в 6-ти томах в 1992 году в Москве. Князь Михаил Волконский умер в 1918 году.
    Далее следуют именно те события, которые привлекли моё внимание. Княгиня Мария Волконская с дочерьми Екатериной и Анастасией переезжают в Киев и поселяются на ул. Либкнехта, 3, а на ул. Лютеранской, 15 она открывает гимназию, где преподает она сама и её дочери.
    После резкого ухудшения состояния здоровья княгиня Волконская переезжает в Ирпень, где снимает жилье на ул.Ирпенской, 11, (теперь ул. Гагарина), рядом с дачей знаменитой певицы Оксаны Петрусенко.
    В 1937 году по ложному обвинению арестовывают её дочь Екатерину. Её затем расстреляли в Быковне.
    Во время оккупации немцы отнеслись уважительно к уже прикованной к постели княгине Марии Волконской и предоставили ей для жилья один из корпусов дома отдыха “Победа” в Ворзеле.Княгиня помогла многим девушкам из Ворзеля, которых принуждали отправиться на работу в Германию, убеждая немцев, что эти девушки ей нужны для ухода за ней.
    В ноябре 1943 года после прихода Советской Армии арестовывают за сотрудничество с немцами дочь Анастасию и приговаривают к расстрелу.Не пережив все трудности того времени княгиня Мария Волконская в марте 1944 года умерла. Ей уже было 84 года, похоронена на Ворзельском кладбище.
    Вот такова одна из киевских историй потомков рода Волконских, одним из которых был князь Сергей Григорьевич Волконский, декабрист, генерал-майор, участник войны с Наполеоном.

    • Елена /

      Добрый день, Александр! С интересом прочитала Вашу публикацию о войне и судьбе известной писательницы Марии Васильевны Волконской. Хотелось бы обратить Ваше внимание, что было бы не лишним сделать ссылку на источник, откуда взята информация, а то автор этих строк потерялся. Поверьте, это был настоящий, сложный поиск.

      http://ikt.at.ua/publ/pamjat/obshhestvennye_dejateli_rabotniki_nauki_kultury_i_obrazovanija/marija_vasilivna_volkonska/29-1-0-168

      С уважением Елена Плаксина, автор публикации о Волконской.

      • Извините, Елена, но с вашими материалами я не знаком. После того, как мне подсказали автора романа “Юность Кати и Вари Солнцевых”, я обратился в Интернет, чтобы узнать что-либо об этой писательнице. По ходу выяснил кое-что о необычной судьбе её дочери, но точно помню, что это был не ваш блог. Поэтому ваш упрёк в свой адрес принять не могу.

  7. aidm /

    Читал с интересом. Вспомнил себя в начале войны, эвакуации и при безвластии. На оккупировангной территори не был. Я был старше, 14 лет мне было. Жил не в Киеве,
    а в Бахмаче. Та же неожиданность события 22 июня, участвовал в строительстве щелей-убежищ во дворах, то же объявление тревог в радиосети и гудками паровозов, те же появляющиеся высоко самолеты немцев, летающие низко советские истребители. На трех бахмачских станциях появились беженцы, некоторые в халатах и пижамах. Они вырвались из пограничных городов не успев одеться. Появились эшелоны с войсками , идущие на запад. Помню выступление по радио Молотова, потом Сталина. Фронт приближался быстро. На 23 день войны, когда он был уже на линии Коростень – Бердичев налетели на жел.дор узел Бахмач 6 немецких бомбардировщиков. Взрывы бом. пожары стрельба. Горят эшелоны с войсками , эвакуированными, боеприпасами и цистерны с горючим. Крики. Ужас. Фашисты улетели. А жители начали уходит в села. Потом, в сентябре было так , что Красная армия ушла, а немецкая еще не пришла. Это особая ситуация. До прихода немцев мы пешком и на лошадях ушли на восток. Началась совсем другая не легкая жизнь военного времени.

  8. Katya /

    Очень интересно написано!

    Для справки – Юность Кати и Вари Солнцевых – автор Елизавета Николаевна Кондрашова.

  9. Олеся /

    Спасибо большое, Александр,за ваше повествование на страницах блога,,Жизнь в Киеве,, , за то,что узнала много нового о своём родном городе, Виталию – спасибо за песню и за любовь к Киеву и всем, кто хочет,чтобы наш город стал ещё краше.

  10. Благодарю, Виталий! Когда начал писать, убедился, что далёкое прошлое остаётся в памяти дольше, чем более близкие события. А уж то, что было в 40-х, из памяти никак не выбросишь.

  11. Сколько не читаю историй о той войне, сколько фильмов не смотрю, трагедия людей вряд ли может быть полностью понята и прочувствована настолько же сильно, как очевидцами и участниками событий… Но ваша история, Александр, очень впечатляет. Трудно даже подобрать слова.

    Поэтому позволю также себе поделиться ссылкой на современную песню о войне от Кати Гордон и группы “Blondrock”: Я хочу, чтоб не было войны

    Спасибо огромное за эту статью!

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.