Для тех, кому интересен славный город Киев

Жизнь в довоенном Киеве. Наше «родовое имение»

Фото взято с сайта oldkiev.io.ua

Глава 1. Наше «родовое имение»

Начну с описания весьма приличного деревянного дома, обложенного кирпичом, с довольно просторным двором и большим садом, расположенного в центральной части Киева. Дом такого типа был характерным строением для Киева ХIХ столетия. С этим домом у меня связаны мои лучшие воспоминания, в нем прошло все мое детство и отрочество. Поэтому постараюсь описать его, приурочивая это описание к предвоенным годам.

Дом стоял на Никольско-Ботанической улице под № 9. Кстати, за все прошедшие годы ни у кого из городских властей не возникла псевдопопулярная идея эту улицу как-то переименовать. Говорю об этом неспроста, так как все ближайшие улицы от этого поветрия пострадали (бывшие Караваевская, Паньковская, Безаковская, Назаровская). Улица была очень зеленая, вся усаженная многолетними каштанами. Мостовая была вымощена булыжником, а тротуары – желтым фирменным кирпичом. На многих кирпичах на моей памяти тогда сохранилась маркировка дореволюционного владельца фабрики-производителя. Как тут не вспомнить тротуар, выложенный в 1999 году возле парка им. Т.Г.Шевченко, и который уже на следующий год пришлось перекладывать заново, так как он весь рассыпался. Наш дом стоял как раз посередине квартала, ограниченного с одной стороны улицей Тарасовской, а с другой – улицей Паньковской (впоследствии ее переименовали в улицу Степана Халтурина, а в наше время – опять обратно). Обе эти улицы брали свое начало от улицы Караваевской (теперь ул. Льва Толстого) и круто спускались к улице Мариинской. В 1937 году пятилетним ребенком я присутствовал с родителями на торжестве, когда Мариинская улица была переименована в улицу Саксаганского в честь украинского актера и режиссера Панаса Карповича Саксаганского (Тобилевича). Однако у нас в семье ещё долго по привычке продолжали называть улицу по-прежнему Мариинской.

Еще пару слов о Никольско-Ботанической улице. Проложена она была согласно историческим источникам в далеком 1836 году и названа Никольской в честь царя Николая I, а в 1869 году, поскольку она примыкала к Ботаническому саду, к названию добавили Ботаническая. Знаменита моя улица еще тем, что о ней упоминает писатель Константин Паустовский в своей «Повести о жизни»: жил он, оказывается, в свои гимназические годы в доме №14. А в моё время в доме № 10 жил математик-академик, профессор Киевского госуниверситета Борис Яковлевич Букреев. Кстати, он попал в список украинских долгожителей, прожив 103 года. Вот на какой улице довелось мне пожить!

По сугубо объективным показателям дом наш был очень красив, особенно с улицы, где он был одноэтажным. По фасаду его размещались пять больших двустворчатых окон и парадный вход. Вход был действительно парадный – высота дверей значительно более двух метров, сами двери с красивыми большими медными ручками. Перед дверьми на двух фигурных, суживающихся кверху столбах был установлен навес для защиты от дождя длиной около двух метров и такой же ширины. Весь фасад дома был выложен белым кирпичом с фигурными выступами. Нижний край крыши был украшен деревянной резьбой. Такой же деревянной резьбой, снижающейся со всех трех сторон, был украшен и навес. Навес, входные двери и деревянная резьба были выкрашены тёмно-красной краской. Под навесом был оборудован настил из толстых досок, с краю в одну из досок была заделана металлическая полоса для очистки подошв обуви от грязи. Справа от входной двери к дому примыкал высокий забор из толстых деревянных бревен, ограниченный стеной соседнего одноэтажного дома. В заборе была калитка и двустворчатые ворота для транспорта. Все было выкрашено в такой же тёмно-красный цвет, как и деревянная часть дома. Дом выглядел красивым и основательным. Отстоял дом от тротуара на довольно значительном расстоянии, поэтому от навеса к тротуару вели две дорожки, выложенные кирпичом, а от ворот шла дорога, выложенная булыжником. Ближе к тротуару перед домом росли три пышных каштана, а ближе к дому были разбиты две цветочные клумбы: небольшая – перед входными дверьми между дорожками к тротуару, и большая клумба – собственно перед самим домом, перед окнами. Начиная с ранней весны и кончая глубокой осенью, клумбы радовали жильцов дома и прохожих гармонией высаженных моим дедушкой цветов. Чистота перед домом в любое время года была идеальная. Дедушка вставал в шесть утра и брался за уборку улицы, а в снежные зимы, которые в те годы были далеко не редкостью, объявлял в нашей семье всеобщую утреннюю побудку, и все с лопатами наперевес шли чистить снег: сначала на улице, а потом – во дворе.

Теперь мысленно откроем калитку и войдем во внутренний двор. От калитки вдоль торцевой стороны дома был выложен тротуар такими же желтыми кирпичами, как и на улице. От самих ворот в сторону двора дорога для транспорта была вымощена булыжником, как и со стороны улицы. Справа от этой дороги вдоль забора с соседним домом были высажены кусты сирени – белой, сиреневой, махровой. Теперь, уже в наше время, такой сиренью можно, наверное, любоваться только в Центральном Ботаническом саду. Не зря наша сирень каждую весну становилась тогда предметом вожделения соседских мальчишек. Заканчивалась эта сиреневая гряда на уровне края дома возле прозаического одноэтажного каменного сооружения, крайне необходимого в быту – возле дворового туалета. Хотя вряд ли это монументальное здание на два посадочных места со стенами в полтора кирпича соответствовало этому названию, которое обычно связывают с представлением о сельской деревянной хибарке. Сам туалет был подключен к городскому канализационному коллектору, а вот дом наш, как ни прискорбно, такого удобства не имел. Отсюда, естественно, отсутствие таких удобств, как домашние ванна и туалет. Нужно сказать, что в то время никто на это как-то особенно и не обращал внимания. Видно, это компенсировали многие другие достоинства нашего жилья. А мыться в те далекие времена ходили раз в неделю в баню. Ближайшей к нам была одна из лучших киевских бань – Караваевская баня на углу улиц Толстого и Пушкинской. Баню в начале 90-х развалили и возвели на её месте современное офисное здание, назвав его почему-то «Донбасс-Центр».

За счет гористого рельефа и значительного уклона в сторону ул. Саксаганского наш дом со стороны двора был двухэтажным. Первый этаж был кирпичным, представляя собой как бы основание, фундамент всего здания. Второй этаж был сооружен из деревянных конструкций, обшитых добротной вагонкой.

Если вы смотрели на дом со двора, то вам представлялась следующая картина. Левый край дома украшал небольшой деревянный крытый коридорчик с двускатной железной крышей. Через наружную дверь этого коридорчика можно было попасть на так называемый «черный ход». Справа от коридорчика-пристройки на первом этаже размещались три окна, высота которых была меньше, чем окон, выходящих на улицу. На втором этаже были не три, а четыре высоких окна – еще одно четвертое окно находилось над коридорчиком черного хода. Справа за окнами начиналась еще одна пристройка по всей высоте дома, которая представляла собой большую застекленную веранду. Вся веранда и вся левая часть дома, исключая окна, была скрыта под густыми зарослями дикого винограда. На втором этаже к веранде примыкал балкон с резными балясинами, опиравшийся на два деревянных полированных столба. Под балконом находилось крыльцо на две ступеньки и широкая входная дверь. Слева от крыльца под стеной веранды стояла скамейка со спинкой. Такими скамейками обычно оборудуют парки, но эта скамейка была сконструирована и сколочена самим дедушкой. Перед скамейкой стоял сколоченный из деревянных досок стол. За этим столом в погожие летние дни садилась вечерами ужинать вся наша семья. Взрослые за беседой засиживались часто заполночь.

Чтобы окончательно завершить описание дома со стороны двора, добавлю, что справа от веранды, а она не доходила до самого края дома, были еще два окна: одно на первом и одно на втором этаже. Под этими окнами росла высокая многолетняя липа, а чуть поодаль от нее, у самого забора – огромная груша-лимонка. Урожая этой груши вполне хватало, чтобы удовлетворить запросы, как наши, так и жильцов соседнего дома № 7.

Теперь повернемся спиной к дому и посмотрим, что за территория прилегала к нему. Заметим, что дом наш соседствовал с домом №7, который родители обычно называли не по номеру, а «домом Павлуцких», по фамилии проживавшей там семьи украинского искусствоведа Григория Григорьевича Павлуцкого. С другой стороны нашими соседями были два дома под № 11: на одной линии с нашим домом стоял одноэтажный частный дом, а в глубине двора – второй дом, трехэтажный, да еще с жилым подвальным этажом.
Итак, мы повернулись спиной к дому и разобрались с соседями слева и справа. От соседей наша территория была отгорожена довольно высокими, выше человеческого роста, деревянными заборами и начиналась просторным двором. Условно пространство двора в глубину можно было бы ограничить двумя высокими каштанами, между которыми было метров десять грунтовой поперечной дорожки. Эти каштаны спасали во второй половине дня летом от жаркого солнца, поскольку окна и веранда дома выходили на южную сторону. У каштанов было еще одно предназначение: от дома к каштанам, между каштанами и обратно к дому натягивалась длинная бельевая веревка. В любую пору года, кроме дождливой, наши женщины после генеральной стирки вывешивали на этой веревке сушиться белье. Чтобы белье не пачкалось о землю, веревки подпирали деревянными подпорками с развилкой на конце. Особенно здорово было сушить белье в морозную солнечную погоду: оно дубело, принимая фантастические формы, его трудно было снимать с веревки, но зато оно удивительно приятно пахло свежим морозным воздухом.

Я не упомянул, что во дворе перед домом был как бы тротуар, выложенный такими же кирпичами, как и уличный тротуар. Между тротуаром и грунтовой дорожкой была просторная лужайка, заросшая густой короткой травой. Летом на этой лужайке можно было расстелить подстилку или поставить раскладушку и отдыхать, читать или просто мечтать, глядя в голубое киевское небо. По бокам лужайки были еще две грунтовые дорожки, которые заканчивались далеко в глубине сада.
Спускаясь по левой дорожке, можно было сразу за двором остановиться возле большого сарая с тремя дверями, то есть, состоящего из трех помещений. Первое помещение выделялось для нужд жильцов, которым дедушка сдавал излишнюю жилую площадь. Здесь жильцы хранили дрова для топки печей в зимнее время. Ведь газ в Киеве появился только через несколько лет после войны. Второе помещение занимал дедушка: здесь были козлы для распиловки дров, колода для рубки дров, сами дрова, хранился различный инструмент – метлы, лопаты, ломы, кирки, грабли, даже коса и серп. Под крышей был просторный чердак, где хранилось сено, а в сене дедушка обычно держал груши с нашего сада – они там прекрасно дозревали и долго хранились. Третьим помещением сарая условно владел мой отец, но там практически ничего не хранилось: помню только тачку, какие-то крупногабаритные весы, старые замки и т.п. Между средней и последней дверью была снаружи пристроена из досок загородка, в которой одно время откармливали кабанчика, или в другое время держали пару гусей или кур.

Спускаясь правой дорожкой к правому каштану, мы могли заметить за ним на расстоянии двух с лишним метров вишневое дерево с плотным стволом. Эти два дерева – каштан и вишня – всегда использовались для подвешивания гамака – любимое место отдыха дедушки. Да и не только его. Еще к каштану была пристроена конструкция в виде столба, глубоко зарытого в землю, и прибитой наверху толстой поперечной доски между столбом и каштаном. Снизу в доску были ввинчены два крюка. Это сооружение служило для подвешивания качелей, которые висели там целое лето – развлечение для меня, да и для взрослых. А перед каштаном справа от дорожки вдоль забора росли акации. Деревьев было несколько, и каждой весной благоухание цветущих акаций проникало через открытые окна в комнаты.

Помимо поперечной грунтовой дорожки, которой ограничивался двор, за ней параллельно ей была еще одна такая же дорожка, а между ними по всей длине между каштанами была разбита большая клумба в виде прямоугольника. Границей клумбы служил ряд тщательно побеленных кирпичей, выставленных друг за дружкой на ребро по всему периметру клумбы. На этой клумбе с ранней весны и до поздней осени цвело целое море цветов: астры, петунии, чернобривцы, анютины глазки, метиолла. А, кроме того, вдоль одной из дорожек были высажены кусты роз. Все это цвело и, конечно же, дивно благоухало, особенно по вечерам.

Пройдя вниз от каштана по правой дорожке, мы открываем для себя начало обширного сада. Но еще справа по ходу мы минуем небольшой огород, ограниченный дорожкой и каменной стеной соседнего трехэтажного дома. На этом огороде выращивались помидоры, огурчики, морковка, бурячки, лук, чеснок, укроп и петрушка. Так что зелень и овощи в небольшом количестве при необходимости у моей бабушки всегда были под рукой. Слева от этой дорожки росла роскошная груша сорта дюшес или бере, вкуса и сочности необыкновенной. Это была гордость дедушки, он ухаживал за ней, как ухаживают за невестой. Груши были очень большого размера, поэтому в период созревания плодов ветки подвязывались к стволу, а под большие ветки дедушка ставил деревянные подпорки.

Дорожка, по которой мы мысленно спускались в сад, оканчивалась еще одной грунтовой поперечной дорожкой. У края этой дорожки в тени деревьев была сооружена простая деревянная лавочка и столик, за которым можно было читать или заниматься рукоделием. Справа и слева от этой поперечной дорожки росли тесными рядами молодые деревья: сливы-венгерки. Было их десять или пятнадцать, они ежегодно прекрасно плодоносили, мы кушали их просто так и варили из них вкуснейшее варенье. Дальше сад тянулся почти до ул. Саксаганского. Там росли яблони различных сортов, вишни, сливы. Каждое дерево было аккуратно обкопано, а вся остальная площадь была засеяна высокой густой травой. Трава дедушкой дважды за лето скашивалась, сушилась и складывалась на чердаке сарая. В сене этом прекрасно дозревали и хранились фрукты с нашего сада. Кроме того, сено использовалось при наличии домашней живности для подстилки. А какое это было удовольствие поваляться в сухом, скошенном накануне душистом сене!

К середине сада были подведены трубы с вентилями на конце, к которым подсоединялся шланг, и в жаркие летние дни вечерами перед самым заходом солнца производилась поливка деревьев и травяного покрова. А когда у нас выращивали поросят, то за сараем в специально отведенное место свозился на тачке навоз. Перегноем, который образовывался, подкармливались плодовые деревья.

Теперь по одной из дорожек возвратимся к нашему дому, взойдем на крыльцо и откроем дверь, чтобы познакомиться с внутренними апартаментами. Сразу за дверью слева начиналась лестница из двух встречных пролетов, которая вела на второй этаж, на веранду.

Но мы сначала посмотрим, что было на первом этаже. Под лестницей была небольшая кладовка; что в ней хранилось, я уже не помню. Забыл упомянуть, что рядом с входной дверью было одно зарешеченное окно, а за ним, частично закрытое лестницей было такое же второе. Благодаря этим окнам в этом довольно просторном коридоре было светло. У стены напротив двери был установлен водопроводный кран, единственный в этой правой части дома, что, естественно, создавало определенные трудности. Водой на втором этаже приходилось запасаться, поэтому у мужской части семьи всегда по утрам была работа по доставке ведер с водой для умывания и для кухонных нужд. Справа от входной двери стояли одна над другой две большие клетки, в которых дедушка разводил кроликов. Благо, травы для этих прожорливых созданий было вволю. Диву даешься, как это дедушка все успевал, если еще ежедневно ходил на государственную службу. За клетками тоже в два этажа стояли два больших шкафа с двустворчатыми дверцами. Они всегда были заперты на ключ и вызывали у меня в раннем детстве большое любопытство. На это дедушка реагировал, примерно, словами: подрастёшь – узнаешь. Напротив входной двери находилась дверь в следующие помещения. Их было три. Первое помещение слева было самое интересное – это была прачечная с большой плитой и вмонтированным в нее большим котлом со съемной крышкой для нагрева воды.

Однако, позволю себе небольшое отступление, чтобы рассказать, как производилась в то время стирка белья, весьма отличавшаяся от современной. Сначала белье мама вываривала в котле. Затем оно при помощи больших деревянных щипцов перекладывалось в оцинкованное прямоугольное корыто, которое у нас называли «ночвы». В ночвы устанавливалась стиральная доска, представлявшая собой деревянную раму, в которую было оправлено гофрированное оцинкованное железо. В верхней части рамы было отгорожено место для хозяйственного мыла. Бралась, допустим, наволочка, и раскладывалась на стиральной доске, установленной в ночвах под небольшим углом. Наволочка намыливалась с обеих сторон, а затем прикладывалось немалое усилие для того, чтобы намыленную наволочку вручную тереть по гофрированной поверхности стиральной доски. Если шла генеральная стирка, когда белья было очень много, то на этот случай снималась висевшая на стене «балия» – очень большое круглое оцинкованное корыто. Кстати, оно могло послужить прообразом современной «джакузи»: летом мне в детстве выносили эту балию утром во двор, ставили её на солнце и заполняли водой. Часам к 12-ти дня вода нагревалась, и я, 6-летний мальчонка, мог плескаться в ней до самого вечера.

Мне всегда казалось, что слова «ночвы» и «балия» имеют русские корни, но ни словарь Ожегова ни словарь Даля эти мои предположения не подтвердили. Остаётся думать, что они имеют какое-то чешское происхождение.

Но возвратимся к прерванному описанию первого этажа нашего дома. Освещение прачечной обеспечивалось, в основном, электрической лампой, но слева от двери было еще окно, которое выходило в коридор напротив окна за лестницей. Свет из этого окна падал на большой стол, который стоял под окном. На этом столе гладили высохшее белье. Гладили большим железным утюгом, который заправлялся горячими древесными углями. Чтобы белье не пережечь, его предварительно перед самой глажкой увлажняли. Делалось это очень простым способом: в рот набирали воды и разбрызгивали её на белье, имитируя работу современного пульверизатора.

Средняя комната представляла собой летнюю кухню. Здесь стояла плита на четыре конфорки и большой кухонный стол. Каждая конфорка представляла собой набор железных колец различного диаметра, которые снимались или, наоборот, устанавливались в зависимости от ширины кастрюли в расчете на то, чтобы на дно кастрюли попадал прямой огонь плиты. Думаю, нет необходимости напоминать, что печи и плиты в те далекие довоенные времена топили в столице только дровами и углем. А еще для ускоренного приготовления пищи пользовались примусами и керогазами. У нас в семье таковые на вооружении тоже имелись. Если в первых двух комнатах двери отсутствовали, то в третьей – двери имелись. Эту комнату снимал одинокий пожилой жилец, сапожник по профессии. За пару лет до войны он умер, и дедушка больше туда никого жить не впускал. В дальнейшем комната эта использовалась для хранения раскладушки, гамака и прочей подобной хозяйственной утвари.

Для того, чтобы познакомиться с остальной частью первого этажа дома, нам следует выйти во двор, повернуть направо и открыть дверь в пристройку-коридорчик. Мы действительно попадали в коридорчик, который заканчивался еще одной дверью. За второй дверью было небольшое пространство, как бы своего рода развилка. Прямо напротив двери была лестница, которая вела на второй этаж. Рядом с лестницей была дверь в большой длинный погреб, в котором мы хранили зимой картошку, другие овощи, даже фрукты. Наконец, с правой стороны от входа была входная дверь в квартиру, состоящую из небольшой кухни и находившейся за ней комнаты. Эту квартирку снимали жильцы: пожилая пара Глаголевых – муж и жена. У входа в квартирку был водопроводный кран, который обеспечивал водой эту часть первого этажа дома и жильцов, которые жили на втором этаже, вернее, в помещениях с окнами на улицу.

Теперь поднимемся по лестнице, которую можно было считать «черным ходом», на второй этаж. Если бы в это же время кто-либо вошел через парадный вход с улицы и поднялся по нескольким ступенькам, то мы встретились бы с ним в довольно просторном парадном у широкого окна с видом на кусты сирени в проезде между нашим домом и соседним одноэтажным домом №11. Прямо напротив этого широкого окна находилась входная дверь в коридор, а рядом с дверью находилось окно, задача которого была обеспечить доступ дневного света в коридор. В дальнем конце довольно длинного полутемного коридора находились три двери. Все свободное пространство было занято кухонной утварью соседей-жильцов: столами, шкафчиками, тазами, ведрами с питьевой водой, помойными ведрами, мусорными ведрами. Напомню, что в некотором смысле жизнь была не малина: отсутствовала канализация, а водопровод работал только на первом этаже.

Что было за тремя дверьми в коридоре? Первая дверь налево вела в большую комнату с двумя окнами. Комнату снимала молодая семья: помню, что жену звали Ниной, мужа – Лёней, фамилий их не помню. Помню, что моряк Лёня мне очень нравился, а Нина – не очень. Среди взрослых я слышал разговоры, что она Лёне постоянно изменяет. Помню, что за дверью их комнаты очень часто разговор шел на повышенных тонах. В один прекрасный день Лёня из нашего дома исчез, еще через полгода Нина переехала жить куда-то в Крым. А из разговоров взрослых я понял, что Лёня живет с Оксаной Петрусенко, народной артисткой УССР, солисткой Киевского театра оперы и балета им. Т.Г.Шевченко. Кстати, в эти предвоенные 30-ые годы многие песни в исполнении Оксаны Петрусенко были записаны на патефонные пластинки, и её голос раздавался в Киеве почти из каждого открытого окна – настолько эта талантливая певица была популярна. Так что дом наш имел какое-то косвенное отношение к развитию украинского оперного искусства.

А сейчас еще раз мысленно окинем взором коридор, в котором находимся. Коридор был довольно длинный при одном узком окне, а поэтому полутемный. Чтобы здесь чем-то заниматься, а занимались здесь соседи каждый на своем столе, естественно, приготовлением пищи, приходилось пользоваться электрическим освещением. И тут картина была типичной для коммуналок тех времен: на стене три электросчетчика, а над столами, зачастую почти совсем рядом, три электролампочки со своими выключателями. В комнатах плит для приготовления пищи не было, поэтому в коридоре почти постоянно стоял шум горящих примусов и тихое посапывание керогазов. Таковы были будни тех времен, и никому из нас не приходило тогда в голову, что настанут времена комфортных бесшумных электрических и газовых плит.

Есть смысл посвятить пару строк нашей веранде на втором этаже. На высоте метра от пола и до самого потолка две стены веранды были полностью стеклянными: широкая стена с двустворчатой дверью на балкон и торцевая стена над лестницей. Снаружи обе эти стены, исключая балкон, были покрыты разросшимся диким виноградом. Учитывая, что веранда со стороны балкона выходила на южную сторону, то эти заросли создавали в жаркую пору лета существенную защиту от палящих лучей солнца. Остальная стеклянная часть стены, прилегающей к балкону, защищалась от солнца спускающимися шторами из крашеной соломки. Конструкция их была примитивна – сворачивались они вручную и подвязывались у потолка веревочками. В то время не имели еще представления о современных жалюзи с автоматическим спуском и подъемом, да еще и с поворотом ламелей под разными углами.

Посреди веранды стоял большой старинный прямоугольный стол с резными ножками. Насколько помню, с этим парадным столом очень контрастировал набор разнообразных стульев с круглыми и прямоугольными сиденьями. Здесь за трапезой всегда встречались по выходным дням все члены нашей семьи. У стены возле двери стоял книжный шкаф, запертый на ключ. У отца там хранилась техническая литература и специальные журналы. Иногда по моей просьбе он открывал для меня этот шкаф и давал просматривать картинки в технических журналах. Главное место среди этих журналов занимала подборка больших глянцевых журналов «СССР на стройке». Вторую стену занимал огромный старинный черного дерева буфет. В нижней его части сложены были книги, а в верхней хранилась посуда для повседневного пользования, кастрюли, большие стеклянные банки с вареньем, бутыли со сливовыми и вишневыми наливками. Справа от балконной двери стоял небольшой шкафчик, на нем – примус для срочного подогрева еды или кипячения воды в чайнике. У перил, которыми был огражден лестничный проем, стоял умывальник, что-то вроде известного «мойдодыра»: с рукомойником, тазом и ведром для слива использованной воды. При выходе на балкон вам открывался чудесный вид на густую зелень садовых деревьев, просматривались снующие по улице Саксаганского трамваи, а в солнечную погоду вдали можно было разглядеть отдельные дома на Соломенке и движение маневровых паровозов на железной дороге.

С веранды можно было попасть в комнату, где жили бабушка и дедушка. В их комнате целый угол занимала кирпичная плита на четыре конфорки, на которой бабушка готовила на всех обед в зимнее время. У плиты была предусмотрена духовка, благодаря которой, но в гораздо большей степени благодаря бабушке, а затем и маме, я с раннего детства понял что такое настоящие пироги. Это было непередаваемое наслаждение: пироги с вишнями, сливами, абрикосами, яблоками, творогом, маком. Многослойные пироги на весь противень: слой теста, слой творога, слой слив или вишен без косточек, слой толченого мака и сверху пояски из теста. Секрет их замечательных вкусовых качеств заключался, в основном, конечно, в тесте. Но это далеко не всё, чем умела нас баловать бабушка – великая кулинарка. Обеды всегда состояли из первого, второго и обязательно чего-нибудь на десерт: разнообразные компоты, клюквенные морсы, кисели. Первые блюда – это были очень вкусные крупяные супы, наваристый украинский борщ, капустняк, суп грибной. А вторые блюда – это были шедевры чешской кухни: шкубанки с маком (особенным образом приготовленное картофельное пюре с добавлением муки, что придавало ему густоту и его нужно было вырывать кусками из общей массы; отсюда и название: по-чешски škubati (шкубати) – значит вырывать; кнедлики с капустой, кнедлики со сливами и маком, всевозможные мясные блюда и соусы к ним – всего не перечислишь. Когда в наше время я ознакомился с одной из многочисленных поваренных книг, в которой целый раздел был посвящен чешской кухне, я там не нашел ни одного блюда, которым бы нас в то далекое время не потчевала моя бабушка.

В комнате, в которой жил я с матерью и отцом, стоял посредине стол со стульями вокруг него; буфет, большой двухтумбовый письменный стол, кожаный диван с высокой спинкой и туалетный столик типа трюмо, а перед ним пуфик, драпированный синим бархатом. Две полочки на спинке дивана были заняты семью традиционными слониками и еще какими-то фигурками. На письменном столе стоял громоздкий письменный прибор из зеленого мрамора, который всегда вызывал мое восхищение количеством всевозможных входящих в его состав предметов: пресс-папье, стаканчики разных размеров для карандашей и ручек, еще какие-то приспособления, назначения которых мне трудно было осмыслить.. Вот такая, вкратце, была география нашего «родового имения».

Продолжение следует…

Александр Парунов (Шустер)

Автор блога "Жизнь в Киеве".

Похожие статьи для Вас:

12 коммент.

  1. Виталий /

    Добрый день, Александр,
    спасибо за рассказ, как сам побывал в прошлом и откушал груш, которых сейчас уже не найдешь)
    Я любля Одессу и за Одессу, но, Киев, конечно, имеет древнейшую историю.
    Я коллекционирую старые гири, мне попалась гиря с клеймом “Фабрика весов Хондзынский в Киеве”.
    В Инете ничего не нашел, возможно, Вы что-то знаете?
    Спасибо

    Виталий

  2. Татьяна Гурьева /

    Вот это ДА! Превосходные мемуары, пора издавать книгу воспоминаний! Прекрасная фотографическая память, стиль изложения, основательность в подаче материала – все выше всяких похвал.
    Ах эти старые киевские дома! Я прожила в разных старых домах, в разных районах, но могу описывать это бесконечно…Магия Киева, магия киевских улиц…Ностальгия. Причем, не по прошлому ностальгия, ностальгия по настоящему. Особенно когда видишь новые “бетонные прыщи” или нарывы на теле больного города…Александр, надеюсь, в ближайшем будущем Вы нас порадуете романом о Киеве! Кстати, в подобной манере пишет мой замечательный знакомый, писатель Виталий Баканов. Рекомендую!

  3. Анна /

    Александр, спасибо за интересный рассказ! Пожалуйста, напишите мне на эл. почту – есть длинный и деликатный вопрос относительно дома на Никольско-Ботанической, 9 и его обитателей.

  4. Александр Зырянов /

    Уф, успел прочитать до футбола ))) Всё-таки ЕВРО, полуфинал…
    Понравилось. Сначала показавшаяся излишней детализация постепенно увлекла. Из мелких морщинок прошлого складывается общий образ. Особенно понравилось описание “стиральной машины” конца 30-х… Впрочем, помню, и в 60-х на коммунальной кухне вываривались баки с бельем, которое потом терлось на доске рифленой… И в конце 90-х моя бабушка пользовалась ею ))) Потом я ее выбросил. Остались воспоминания, которые вдруг вылезли после чтения ))) Спасибо автору.

    • Ага, у меня тоже был похожий эффект по поводу детализации… Но она довольно быстро увлекает, наверное, во многом благодаря стилю сочинения текста Александра.

  5. Здравствуйте, Олеся! Здравствуйте, Виталий! Спасибо за приятную оценку моих воспоминаний. Кстати, Олеся, знакомая Вашей мамы, судя по всему, жила на Никольско-Ботанической в доме № 13.В этот дом в 1943 году попал не снаряд, а большая авиационная бомба, сброшенная ночью во время бомбёжки Киева советскими самолётами.Действительно, там погибли все жильцы, спрятавшиеся в подвале.Вы сможете об этом прочесть в гл. 4 “Война. Жизнь в оккупации”. Как приятно сознавать, что твой труд нужен людям! Александр.

  6. Олеся /

    Спасибо, очень интересно узнавать историю своего родного города. Мама моя родилась в 1926г. , жила её семья на ул. Л. Толстого, 41, а на Никольско-Ботанической, только не помню в каком номере, жила её подруга. В начале войны эта девочка погибла. Когда молодёжь угоняли в Германию, немцы застрелили её и ещё одну девочку при попытке к бегству.Кто-то из соседей был свидетелем и хотел сообщить родным на Никольско- Ботаническую, но в их дом попал снаряд, все жильцы погибли, так что сообщать было уже некому. Вот такую грустную историю ещё при жизни рассказывала мне моя мама, которой уже 2 года нет на свете. С интересом жду продолжения статьи.

  7. Спасибо, Александр! Чудесный ностальгический рассказ! Прочел его на одном дыхании!

    А еще очень захотелось “дедушкиных” груш… :)

    • Виталий, не так давно посещал родные места на остатках былой Никольско-Ботанической. Предствьте себе, груша до сих пор стоит, сохранилась. Это ж сколько ей уже, бедной лет? Никак под сто! Что значит хороший уход с её молодых лет!! Александр

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.